Теория струн и дырявых носков

Вечер пятницы для Арсения Попова всегда был сакральным временем. Это был вечер «тишины и текстур»: бокал сухого рислинга, классическая музыка и чтение свежих статей по феноменологии. Но сегодня вместо рислинга в воздухе витал запах дешевого картона и плавленого сыра, а вместо Баха за стеной раздавался грохот отодвигаемой мебели. Арсений стоял перед дверью сорок второй квартиры, занеся руку для стука, и чувствовал себя так, будто совершает прыжок с парашютом, который сшил пятиклассник. — Соберись, Попов, — прошептал он себе. — Это просто углеводный ужин с социально дезориентированным элементом. Он постучал. Дверь распахнулась мгновенно, будто Антон караулил его с той стороны, прижавшись ухом к замочной скважине. — Арсений Сергеич! Пришли! А я уж думал, вы в последний момент решите, что Кант интереснее моцареллы, — Антон сиял. На нем была огромная черная футболка с каким-то рок-логотипом, который Арсений не узнал, и — слава богу — нормальные домашние штаны. — Кант всегда интереснее, Антон. Но я дал слово, а нарушение слова ведет к моральной деградации, — Арсений вошел, осторожно переступая через гору кроссовок. Квартира Антона в этот вечер выглядела... по-другому. Тот самый бирюзовый стул теперь гордо стоял в центре комнаты, сияя ядовитым глянцем. На диване красовались две огромные коробки с пиццей. — Проходите, присаживайтесь. Вот, на трон! — Антон указал на бирюзовое чудовище. — Я, пожалуй, воспользуюсь диваном, — Арсений аккуратно присел на край, стараясь не касаться подозрительного пятна на обивке. — Не хочу рисковать здоровьем, прилипнув к вашему модерну. — Обижаете! Он высох! — Антон плюхнулся рядом, сложив ноги по-турецки. — Ну что, открываем ящик Пандоры? Когда крышки коробок поднялись, Арсений невольно прикрыл глаза. — Антон, вы говорили про «четыре сыра». Почему здесь... это? В одной из коробок лежала пицца, обильно посыпанная острым перцем халапеньо, маринованными огурцами и — Арсений вздрогнул — охотничьими колбасками. — Это «Мужской каприз»! — гордо объявил Антон. — Ну, «четыре сыра» там тоже есть, просто я попросил добавить... акцентов. Для яркости жизни. — Акценты в еде — это специи, Шастун. А это — гастрономический терроризм. — Да вы попробуйте! — Антон подцепил треугольник, с которого тянулись бесконечные нити сыра, и протянул его Арсению прямо в руки. — Если выживете — станете моим личным богом. Арсений взял кусок с таким видом, будто ему вручили радиоактивный стержень. Он осторожно откусил край. Внутри тут же вспыхнул пожар. Халапеньо не деликатничал — он бил наотмашь. — О боже, — Арсений схватился за горло, его глаза мгновенно увлажнились. — Вы... вы решили меня устранить? — Ой! Ой-ой-ой! — Антон подскочил, заметавшись по комнате. — Запивайте! У меня есть сок! Или... подождите, молоко! Молоко помогает! Он рванул на кухню и вернулся через секунду с пакетом молока и... одной единственной кружкой. Той самой, с которой, видимо, начиналось утро каждого «гения». — Пейте, скорее! Арсений схватил кружку, сделал несколько жадных глотков, и огонь в горле начал постепенно утихать. Он откинулся на спинку дивана, тяжело дыша. Волосы, обычно идеально уложенные, теперь немного растрепались, а верхняя пуговица рубашки оказалась расстегнута. — Простите, — Антон сел рядом, выглядя искренне напуганным. — Я забыл, что вы у нас... ну, тонкая натура. Я-то привык, у меня желудок как у бегемота. — Ваша натура, Антон, скоро доведет меня до реанимации, — выдохнул Арсений. Он повернул голову к соседу. Антон сидел совсем близко, его колено почти касалось бедра Арсения. В полумраке комнаты, освещенной только одной лампой и светом из окна, Антон казался тихим и удивительно уютным. — А вы красивый, когда злитесь, — вдруг ляпнул Антон. И тут же замер, кажется, сам испугавшись своей прямоты. — Ну, в смысле... у вас глаза так горят. Как... как эти... ну, короче, ярко горят. Арсений почувствовал, как к лицу приливает жар, и на этот раз перец был ни при чем. — Шастун, ваши комплименты так же неуклюжи, как и ваши ремонтные работы. — Ну какой есть, — Антон виновато пожал плечами. — Зато честно. Они замолчали. Тишина в квартире Антона была не такой, как у Арсения. Она не была стерильной. Она была живой — наполненной запахом еды, пыли, старых струн и чего-то неуловимо «шастуновского». — Знаете, Арсений Сергеич, — тихо произнес Антон, глядя на свои руки в кольцах. — Я ведь когда ту песню про пластырь сочинял... я не издевался. Я просто... я правда никогда не встречал людей, которые так... заботятся о порядке во всём. Даже если это чужой палец. Арсений посмотрел на профиль соседа. — Порядок — это единственное, что не дает миру окончательно рассыпаться на атомы, Антон. — А может, иногда полезно рассыпаться? — Антон повернулся к нему. — Чтобы собраться как-то по-новому? Он протянул руку и очень осторожно, одними кончиками пальцев, коснулся воротника рубашки Арсения, поправляя его. Это движение было таким нежным и таким неуместным в этой обстановке, что у Попова перехватило дыхание. — Вы опять... нарушаете границы, — прошептал Арсений, не шевелясь. — Я просто проверяю, из чего они сделаны, — ответил Антон, не убирая руки. Арсений чувствовал, как тепло от пальцев Антона просачивается сквозь ткань рубашки. Ему бы отстраниться, сказать что-то едкое про личное пространство, но слова застряли где-то в районе солнечного сплетения. Антон смотрел на него так... открыто, что Арсению на мгновение показалось, будто его собственная броня — все эти цитаты, кардиганы и правила — просто осыпалась на пол вместе с крошками от пиццы. Антон медленно подался вперед, его взгляд на мгновение соскользнул на губы Арсения... — Апчхи! — Громко, сокрушительно и совершенно не вовремя. Арсений дернулся так, будто его ударило током (снова). Антон, не ожидавший такой подставы от собственного организма, едва не свалился с дивана, прикрывая нос ладонью. — Апчхи! Будь я проклят... пчхи! — Антон согнулся пополам, судорожно ища глазами салфетку. Магия момента не просто испарилась — она взорвалась. Арсений мгновенно выпрямился, судорожно поправляя воротник, который Антон только что так нежно трогал. Лицо профессора приняло выражение «я здесь только ради эксперимента». — Будьте здоровы, Антон Андреевич, — ледяным тоном произнес Арсений, хотя его уши всё еще предательски горели. — Я же говорил вам: пыль в этой квартире скоро обретет разум и начнет диктовать свои условия. — Да это... апчхи! — Антон наконец нашел салфетку и отчаянно затер нос. — Простите. Это, кажется, на краску реакция. Или на... на ковер. Я его выбивал в прошлом году. Честно. — В прошлом году? — Арсений поднялся с дивана, возвращая себе образ неприступной крепости. — Удивительно, что вы еще не превратились в мох, Шастун. Антон поднял на него слезящиеся глаза. Вид у него был максимально нелепый: красный нос, растрепанные волосы и виноватая улыбка. — Ну всё, романтика закончилась, не начавшись, да? — прогнусавил он. — Арсений Сергеич, вы только не уходите прямо сейчас. Я обещаю больше не чихать. Я даже дышать перестану, если надо. Арсений посмотрел на него сверху вниз. Внутри него боролись два человека: один хотел немедленно сбежать в свою стерильную ванную и отмыться от этого вечера, а другой... другой почему-то почувствовал странный укол жалости (или чего-то похуже) к этому чихающему недоразумению. — Дышать вам всё-таки стоит, — Арсений вздохнул, глядя на коробки с пиццей. — Но я, пожалуй, пойду. Моя доза «яркости жизни» на сегодня исчерпана. К тому же, мне нужно проветрить одежду от запаха вашего «Мужского каприза». — Постойте! — Антон вскочил, путаясь в собственных ногах. — А... а завтра? Мы же... ну, мы же соседи. Может, завтра в кино? Или просто... за хлебом вместе сходим? Арсений уже стоял в дверях, надевая свои безупречно чистые туфли. Он обернулся, окинув взглядом Антона, бирюзовый стул и рассыпанные по полу медиаторы. — За хлебом, Шастун? Вы серьезно? — Попов приподнял бровь. — Если вы завтра не устроите в доме потоп или не вызовете призрака Канта с помощью своей гитары, я, возможно, сочту это за удачу. Спокойной ночи. — Спокойной ночи, Арсений! — крикнул Антон уже закрытой двери. И тише добавил: — Офигеть. Я назвал его Арсением. За дверью, в пустом и тихом коридоре, Арсений Попов на секунду прислонился затылком к стене. Он закрыл глаза и коснулся воротника там, где только что были пальцы Антона. — За хлебом... — прошептал он и, покачав головой, быстро пошел к своей квартире.