Теория струн и дырявых носков

Следующие два дня прошли в режиме «холодной войны». Они сталкивались в дверях, и Арсений ограничивался сухим кивком, а Антон — слишком широкой улыбкой и тихим «Здрасьте, профессор». Но в четверг всё изменилось. Арсений возвращался из библиотеки с тяжелой стопкой книг. Лифт, как обычно в этом доме, решил устроить забастовку и застрял где-то на техническом этаже. Арсений вздохнул и пошел по лестнице. На четвертом пролете он увидел Его. Антон сидел прямо на ступеньках, обхватив колени руками. Гитара в чехле стояла рядом, прислоненная к перилам. Вид у Шастуна был… непривычный. Не солнечный. Он не улыбался. Он просто смотрел в стену перед собой, и в тусклом свете подъездных ламп его лицо казалось совсем бледным, а тени под глазами — глубокими. Арсений замедлил шаг. Его внутренний сухарь велел пройти мимо, но что-то внутри (возможно, то самое сладкое яблоко) заставило его остановиться. — Антон Андреевич? Вы решили сменить амплуа и стать профессиональным бродягой? Антон вздрогнул и поднял голову. На секунду в его глазах мелькнуло что-то похожее на панику, но он быстро взял себя в руки, хотя улыбка получилась кривой. — А, Арсений Сергеич. Привет. Да я это… ключи забыл. Внутри. А хозяин квартиры, ну, у которого я снимаю, он в Гатчине. Будет только через три часа. — И вы решили сидеть на холодном бетоне? — Арсений нахмурился. — В одних кедах? — Ну а че делать? — Антон пожал плечами, и кольца на его пальцах тускло блеснули. — Зато тут акустика хорошая. Думал порепетировать, но побоялся, что вы вызовете ОМОН. Арсений посмотрел на него. Шастун выглядел нелепо: длинный, нескладный, замерзший. Его нос покраснел (вместе с родинкой), и он явно пытался не стучать зубами. — Вставайте, — коротко бросил Арсений. — Куда? — не понял Антон. — В Гатчину, Шастун. Пешком. Вставайте, я сказал. Мой коврик всё еще чист после вашей последней уборки, можете посидеть на нем. Или… Арсений сделал паузу, борясь с остатками здравого смысла. — Или заходите. Выпьем чаю, а вы посидите в кресле и, ради всего святого, помолчите три часа. Антон моргнул. Один раз. Второй. — Вы меня… к себе? В святая святых? Где Кант и стерильность? — Пока я не передумал, Шастун. Берите свою бандуру и идите вперед. Арсений открыл дверь своего убежища, и Антон вошел следом, стараясь даже дышать через раз. Квартира Попова была именно такой, какой её представлял Шастун: пахла дорогим парфюмом, свежемолотым кофе и какой-то пугающей дисциплиной. Здесь не было ни единой лишней детали, ни одной брошенной на стул футболки. — Разувайтесь, — скомандовал Арсений, вешая пальто на плечики. — Гитару поставьте в угол. Нет, не в этот, там увлажнитель воздуха. В тот, за шкаф. Антон послушно скинул кеды, оставшись в носках (на этот раз без уток, просто серых, но с дыркой на большом пальце, которую он тут же попытался поджать). — Арсений Сергеич, у вас тут прямо... музей, — прошептал Антон, осторожно ступая по идеальному паркету. — У вас даже книги на полках стоят по цветам? Серьезно? — По авторам и хронологии, — отрезал Арсений, проходя на кухню. — Садитесь в кресло. Книги не трогать, на подоконник не садиться. Я поставлю чайник. Антон опустился в глубокое кожаное кресло, которое приняло его в свои объятия так мягко, что он невольно издал стон облегчения. — Боже, я готов тут остаться жить. После моей табуретки это просто рай. Арсений на кухне замер с заварочным чайником в руке. — Даже не думайте, Шастун. Ваше присутствие здесь — это гуманитарная акция, а не приглашение к сожительству. Минут десять они провели в тишине. Слышно было только мерное закипание чайника и то, как Арсений аккуратно расставляет чашки. Антон сидел на удивление смирно. Он рассматривал корешки книг, пока его взгляд не остановился на рабочем столе Попова. Там, под лампой, лежала раскрытая рукопись с кучей правок красной ручкой. — А это ваша... диссертация? — не выдержал Антон. — Про что она? Если в двух словах, чтобы мой мозг не расплавился. Арсений вошел в комнату с подносом. Он поставил его на низкий столик и сел напротив, в такое же кресло, сохранив безупречную осанку. — О границах познания и роли интуиции в эстетическом опыте. Но боюсь, в вашем случае, Антон, интуиция заменяет всё остальное, включая инстинкт самосохранения. — Ну почему, — Антон взял чашку, грея об неё длинные пальцы. — Моя интуиция мне сейчас говорит, что вы на самом деле не такой уж и злой. Просто вам очень нравится этот образ «ледяного профессора». А под кардиганом там... ну, не знаю. Тельняшка? Арсений чуть не пролил чай. — Тельняшка? Вы бредите? — Ну, вы же из Питера, — Антон хитро прищурился, и его родинка на носу снова стала центром внимания. — Моря, корабли, все дела. Ладно, шучу. Просто... спасибо, что пустили. Я серьезно. Там в подъезде реально дубак. Арсений посмотрел на него. В свете торшера Антон выглядел совсем иначе. Исчезла эта его вечная суетливость, он притих, окутанный теплом квартиры. — Пейте чай, — смягчился Попов. — И расскажите... почему вы забыли ключи? Вы всегда такой рассеянный? — Да нет, — Антон отвел глаза и сделал большой глоток. — Просто песня не шла. Я крутился по комнате, крутился... В какой-то момент стены стали такими тесными, что я просто сгреб гитару и вывалился на лестницу. Подумал — посижу на ступеньках, сменю обстановку, может, хоть одна строчка родится. Дверь за спиной — хлоп, а ключи на тумбочке остались. Понял это, только когда замок щелкнул. Так и застрял там: с этой махиной в обнимку, но без шансов попасть обратно. Антон невесело усмехнулся, глядя в свою чашку. — А песня... она какая-то странная получается. Не в моем стиле. Слишком много слов про «тишину» и «порядок». Наверное, это ваше дурное влияние. Арсений почувствовал, как по спине пробежал странный холодок. — Мое влияние не бывает дурным. Оно облагораживает. Возможно, вы наконец-то начали эволюционировать. — Возможно, — тихо согласился Антон. — А знаете, Арсений Сергеич... у вас в квартире реально круто. Но как-то... одиноко, что ли. Ни одной фотки на стенах. Ни одного кактуса засохшего. Как будто вы тут не живете, а просто... хранитесь. Арсений замер с чашкой у губ. Слова Антона попали в цель с такой пугающей точностью, что он не сразу нашел, что ответить. Никто никогда не осмеливался говорить ему такое. Студенты видели блеск, коллеги — интеллект. Никто не видел «хранение». — Мой дом — это пространство для мысли, Антон, — наконец произнес он, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Мысли не любят пыли и лишних предметов. — Мысли, может, и не любят, — Антон поставил пустую чашку и вдруг подался вперед, положив локти на колени. Он оказался совсем близко к Арсению. — А люди? Арсений почувствовал, что воздух в комнате внезапно стал слишком плотным. Он смотрел в зеленые глаза соседа и понимал, что его безупречный, годами выстраиваемый внутренний вакуум дает трещину. Это было похоже на то, как если бы в его стерильную рукопись кто-то капнул яркими, едкими чернилами, которые невозможно стереть. Он всегда контролировал дистанцию. Это было его главной защитой. Но сейчас, в тишине собственной гостиной, он отчетливо слышал, как тикают настенные часы, и это тиканье почему-то совпадало с ритмом дыхания Антона. — А люди, — голос Арсения прозвучал тише, чем он планировал, — люди иногда забывают ключи и врываются в чужие пространства, нарушая все правила. — Я не нарочно, — прошептал Антон. — С правилами у меня всегда было не очень. Вы же заметили. Он не отводил взгляда. В этот момент Антон не выглядел тем шумным недоразумением из коридора. Он был странным, слишком настоящим и пугающе внимательным. Арсений поймал себя на мысли, что хочет коснуться этой дурацкой пряди волос, торчащей у Антона на макушке, просто чтобы проверить — он вообще настоящий или это какой-то морок, вызванный переутомлением? Электричество, которое они чинили пару дней назад, кажется, никуда не ушло. Оно вибрировало здесь, в паре сантиметров между их креслами. Тишину прервал резкий, пронзительный звонок мобильного в кармане Антона. — Ой! — Шастун подскочил, едва не перевернув столик. — Это хозяин! Гатчина на проводе! Он засуетился, вытаскивая телефон, и магия момента рассыпалась, как карточный домик от сквозняка. — Да, Михалыч! Да, я у соседа... Да, иду! Антон повернулся к Арсению, и на его лицо вернулась та самая привычная, широкая и немного нелепая улыбка. — Он приехал. Раньше, чем обещал. Арсений Сергеич, вы меня спасли. Снова. Я это... за чай должен буду. И за гостеприимство. Арсений медленно поднялся, возвращая себе маску ледяного спокойствия. — Вы ничего не должны, Антон. Просто заберите свою гитару и постарайтесь в следующий раз не оставлять мозги внутри квартиры, когда выходите из неё. — Постараюсь! Но ничего не обещаю! — Антон подхватил чехол, быстро впрыгнул в кеды и уже в дверях обернулся. — А чай у вас вкусный. И кресло. Я теперь буду о нем мечтать. Дверь захлопнулась. Арсений остался стоять посреди гостиной. Он посмотрел на пустую чашку Антона. На ней остался крошечный след — кажется, Шастун всё-таки не удержался и коснулся края пальцем с пластырем. Попов подошел к окну и прижал лоб к холодному стеклу. Ему нужно было срочно вернуться к диссертации. К Канту. К логике. Но в голове упрямо крутилась строчка из той дурацкой недописанной песни: «...я куплю тебе пластырь и яблок». — Идиот, — выдохнул Арсений своему отражению. — Какой же ты идиот, Попов. *** Среда выдалась на редкость паршивой. Питер решил оправдать все стереотипы разом: небо цвета нестиранного полотна, косой дождь, залетающий под воротник, и ледяной ветер с Невы. Арсений вернулся из университета в состоянии предельного раздражения. На кафедре снова тянули с утверждением плана, а в метро какая-то женщина умудрилась задеть его бежевое пальто мокрым зонтом. Для Попова это было равносильно объявлению войны. Он зашел в лифт, мечтая только об одном: горячий душ, тишина и ни одного упоминания о существовании внешнего мира. Дверь лифта на его этаже открылась, и Арсений замер. В коридоре стоял запах. Сильный, специфический и до боли знакомый. Пахло краской из баллончика. — Шастун, — простонал Арсений, закрывая глаза. — Пожалуйста, пусть это будет не он. Пусть это будет галлюцинация от недосыпа. Он вышел в коридор и увидел картину маслом. Точнее — акрилом. Антон, одетый в какую-то совсем уж непотребную старую ветровку, сидел на корточках перед своей дверью. На полу была расстелена газета «Вечерний Петербург», а перед Антоном стоял старый, обшарпанный стул, который он увлеченно красил в неоново-бирюзовый цвет. — Антон Андреевич, — голос Арсения прозвучал как скрип дверных петель в заброшенном особняке. — Вы решили окончательно превратить наш этаж в гаражный кооператив? Антон подпрыгнул, баллончик в его руке пшикнул в сторону, и на светлых джинсах Шастуна появилось яркое бирюзовое пятно. — О! Арсений Сергеич! С возвращением! — Антон сорвал с лица респиратор, который висел у него на шее, и Арсений увидел, что кончик носа у соседа… тоже бирюзовый. Родинка теперь кокетливо выглядывала из-под слоя ядовитой краски. — А я вот… стул нашел. На помойке. То есть, не на помойке, а в «винтажном отделе у баков». Смотрите, какая форма! Чистый модерн! — Это чистый мусор, Антон, — Арсений подошел ближе, брезгливо огибая газеты. — И вы травите меня парами акрила. Здесь нет вытяжки. Вы понимаете, что я сейчас вдыхаю ваши творческие потуги? — Да я быстро! Один слой и всё! — Антон виновато улыбнулся, и Арсений заметил, что его руки тоже в пятнах. — Просто дома нельзя, там зеркало сохнет, я его вчера лаком покрыл… ну, чтобы блестело. И если я там еще и красить начну, я просто не проснусь завтра. А у меня завтра репетиция. Арсений посмотрел на него. На этот нелепый бирюзовый нос. На восторженные глаза. На то, как Антон искренне верит, что этот стул спасет мир. — Вы — ходячая катастрофа, — Арсений потянулся к карману за ключами, но его взгляд снова зацепился за нос Антона. — У вас нос покрашен. — А? — Антон потер нос рукой, которой только что держал баллончик, и сделал только хуже, размазав краску еще и по щеке. — Так лучше? — Господи, Шастун, остановитесь. Вы только больше площадь поражения увеличиваете. Арсений вздохнул. Его план «горячий душ и тишина» снова летел к чертям. Он не мог оставить этого идиота в коридоре — во-первых, запах действительно был невыносим, а во-вторых… ну, во-вторых, смотреть на эти бирюзовые разводы было физически больно для эстетического чувства Попова. — Заходите, — бросил он, открывая свою дверь. — Снова? — Антон округлил глаза. — Арсений Сергеич, вы меня так избалуете. Я же начну специально ключи терять или стены ломать. — Вы и так это делаете безо всякого умысла, — Арсений зашел внутрь и жестом велел Антону следовать за ним. — Оставьте баллон на газете. Руками ничего не трогать! К стенам не прислоняться! Идите в ванную. Антон, как побитый, но радостный пес, просочился в стерильную прихожую Попова. В ванной Арсения было слишком чисто. Белый кафель, ровные ряды флаконов, запах дорогого мыла. Антон замер перед зеркалом, рассматривая свой «боевой раскрас». — Ого… я реально как аватар. Только очень тощий и без хвоста. Арсений стоял в дверном проеме, скрестив руки на груди. — Вот, возьмите, — он протянул Антону ватный диск и стеклянный флакон с прозрачной жидкостью. — Это деликатное очищающее средство. Если не возьмет — принесу растворитель, но тогда вы лишитесь верхнего слоя эпидермиса. — Спасибо, — Антон взял диск, и их пальцы снова соприкоснулись. Арсений не отдернул руку сразу. Он смотрел, как Антон неумело пытается оттереть пятно на носу, только сильнее размазывая бирюзу. — Дайте я, — не выдержал Арсений. — Вы же сейчас себе в глаз попадете. Он подошел вплотную. В маленьком пространстве ванной стало очень тесно. Арсений взял второй диск, смочил его средством и аккуратно коснулся лица Антона. Шастун замер. Он перестал дышать, послушно задрав подбородок. Арсений работал медленно и тщательно. Он чувствовал под пальцами тепло чужой кожи, видел каждую ресничку и ту самую родинку, которую сейчас старательно очищал от краски. — Арсений Сергеич, — тихо позвал Антон. — Молчите, Шастун, я ювелирную работу выполняю, — прошептал Арсений, не осознавая, что его лицо находится в десяти сантиметрах от лица соседа. — А вы всегда такой… аккуратный? — Антон смотрел на него сверху вниз, и в его глазах сейчас не было ни грамма иронии. — Ну, в смысле… вы даже со мной возитесь, хотя я вас бешу. Арсений замер. Ватный диск застыл на щеке Антона. — Вы меня не бесите, Антон, — медленно произнес он, глядя прямо в зеленые глаза. — Вы меня… дезориентируете. Антон сглотнул, и Арсений отчетливо увидел, как дернулся его кадык. В тишине ванной этот звук показался оглушительным, почти как выстрел. — Дезориентирую? — переспросил Антон севшим голосом. — Это типа как навигатор, который орет «маршрут перестроен», когда вы пытаетесь ехать по прямой? Арсений невольно усмехнулся, но руку не убрал. Его пальцы, придерживающие Антона за подбородок, казались сейчас единственным, что удерживало их обоих от окончательного падения в этот бирюзовый хаос. — Именно, Антон. Я сорок лет ехал по прямой. У меня была карта, компас и четкий график остановок. А потом я купил квартиру и обнаружил, что за стенкой живете вы — со своей гитарой, утками на белье и тотальным отсутствием логики. И мой навигатор не просто перестраивает маршрут. Он сгорел. Арсений аккуратно убрал ватный диск. Лицо Антона теперь было чистым, если не считать легкого розового пятна от трения и того факта, что он выглядел совершенно ошарашенным. — Я не хотел ничего сжигать, — прошептал Антон. Он вдруг медленно поднял руку — ту самую, на которой всё еще белел вчерашний пластырь — и на мгновение коснулся рукава толстовки Арсения. — Просто... у вас тут так тихо. Мне всегда казалось, что если в тишину не подкинуть немного шума, она тебя просто съест. Арсений смотрел на его длинные пальцы на своем плече. В любой другой ситуации он бы уже читал лекцию о личном пространстве и нормах приличия. Но сейчас он чувствовал только странное, тягучее нежелание прерывать этот момент. — А вы не думали, — Арсений сделал шаг назад, разрывая контакт, но его взгляд остался прикованным к Антону, — что тишина бывает... целительной? Что в ней можно услышать что-то, кроме собственного пульса? Антон опустил руку и неловко улыбнулся, шмыгнув носом. — Честно? Мне в тишине страшно. В ней слишком много места для мыслей. А мысли у меня... ну, вы видели. Про яблоки и пластыри. Он сделал паузу, и его глаза вдруг озорно блеснули, возвращая привычный образ «Шастуна-катастрофы». — Кстати, Арсений Сергеич. Раз уж я теперь чистый... и раз уж я вас так «дезориентировал»... может, вы согласитесь поесть со мной пиццу? Я закажу. С ананасами! Арсений прикрыл глаза ладонью, сдерживая то ли смех, то ли стон отчаяния. — Ананасы в пицце? Шастун, вы только что уничтожили последние остатки моей симпатии к вам. Это не просто дезориентация, это объявление идеологической войны. — Значит, без ананасов? — радостно уточнил Антон, уже выходя из ванной спиной вперед. — Договорились! Четыре сыра. Как раз под ваш цвет лица — такой же бледный и благородный. — Уходите, — беззлобно бросил Арсений ему вдогонку. — И докрасьте свой стул. Если я завтра увижу хоть одну бирюзовую каплю на лестничной клетке — я заставлю вас слизывать её языком. — Есть, шеф! — донеслось уже из коридора. Арсений остался один в ванной. Он посмотрел в зеркало на свое отражение. Зрачки были расширены, а на губах всё еще играла едва заметная, непривычная улыбка. Он взял использованный ватный диск с бирюзовым пятном и аккуратно, почти торжественно, опустил его в мусорное ведро. Пора было возвращаться к «Критике чистого разума», но Арсений понимал: сегодня Кант проиграет битву человеку в кедах и с краской на носу.