Теория струн и дырявых носков

Вторник прошел в гробовой тишине. Среда — в звенящей. Арсений вел себя подчеркнуто безупречно. На лекциях он был сух, как прошлогодний гербарий, а дома передвигался почти бесшумно, словно боялся спугнуть собственную правоту. Он убеждал себя, что это и есть счастье: никто не стучит в стену, не пахнет краской, не предлагает сомнительную пищу. Но была проблема. Каждый раз, проходя мимо полки, Арсений натыкался взглядом на Аристарха. Кактус выглядел еще более помятым, чем в день дарения. Его колючки, казалось, поникли, выражая всё презрение мира в адрес хозяина квартиры. — И не надо на меня так смотреть, — пробормотал Арсений в четверг вечером, снимая очки. — Я защищал свои принципы. Принципы, однако, не грели. Вечером за стеной не слышалось ни единого аккорда. Арсений ловил себя на том, что прикладывает ухо к стене (чисто из соображений безопасности, разумеется!) и не слышит ничего. «Может, он уехал? — кольнуло под ребрами. — Собрал свои кеды, гитару и съехал в какую-нибудь другую подворотню?» От этой мысли в желудке образовался тугой узел. В пятницу вечером Арсений возвращался домой позже обычного. Задержался в библиотеке, хотя на самом деле просто не хотел заходить в пустой подъезд. У входа он заметил знакомую фигуру. Антон стоял у дверей, накинув на голову капюшон. Он не красил стулья, не пел и не шутил. Он просто курил, глядя куда-то в пустоту серых питерских дворов. Увидев Арсения, он не расплылся в улыбке и не крикнул «О, профессор!». Он просто коротко кивнул, как совершенно чужому человеку, и отвел взгляд. Арсений прошел мимо, чувствуя, как его хваленая дисциплина дает очередную трещину. Холодный кивок Антона ударил сильнее, чем его крики. Поднявшись к себе, Арсений сел за стол. Перед ним лежал чистый лист бумаги. Он должен был писать статью, но в голове крутилось только одно: «Вы — ошибка. Вы — хаос». — Черт, — выдохнул Попов, закрывая лицо руками. — Какой же я... Аполлон недоделанный. Вдруг за стеной что-то грохнуло. Потом еще раз. Раздался резкий звук — как будто что-то металлическое упало на паркет, а следом послышалось приглушенное, болезненное шипение. Арсений подскочил. Его мозг, привыкший к худшим сценариям с участием Шастуна, тут же выдал картинку: Антон, гитара, короткое замыкание, пожар. Он вылетел в коридор за три секунды. Стук в сорок вторую был почти паническим. — Антон! Антон, откройте! Что у вас происходит?! Тишина. Потом шаркающие шаги. Дверь открылась на цепочку. В щели показался Антон. Лицо у него было бледным, а одна рука была обмотана каким-то кухонным полотенцем, сквозь которое проступало темное пятно. — Всё нормально, Арсений Сергеич, — голос Антона был сухим и безжизненным. — Просто струна лопнула. Неудачно прилетело. Идите... к Канту. Он попытался закрыть дверь, но Арсений уже подставил ногу в лакированной туфле в проем. — Какая к черту струна?! У вас кровь! — Арсений надавил на дверь. — Открывайте, Шастун. Это не царапина, вы сейчас себе заражение крови заработаете на ровном месте! — Я сам справлюсь, — упрямо буркнул Антон, но силы были не равны. — Да черт бы вас побрал, Шастун! — внезапно сорвался на крик Арсений. Его голос, обычно выверенный и бархатный, сейчас звенел от ярости и скрытого испуга, отражаясь от пустых стен коридора. — Какая к черту струна?! У вас кровь по всему полотенцу! Открывайте немедленно! Арсений надавил на дверь плечом, окончательно вытесняя Антона из проема. Тот, не ожидавший такой физической решительности от «человека-футляра», отшатнулся назад, и Попов почти ворвался внутрь, на ходу захлопывая за собой дверь. Квартира Антона за эти дни стала похожа на склеп. Пицца в коробках засохла, гитара лежала на полу, как раненое животное, а на столе стоял недопитый холодный чай. — Садитесь, — скомандовал Арсений, хватая Антона за плечо и подталкивая к дивану. — Живо. Он аккуратно размотал полотенце. Глубокий порез на ладони выглядел скверно. Струна под натяжением — это почти лезвие. — Я принесу аптечку, — бросил Арсений и скрылся в своей квартире, вернувшись через минуту с белым пластиковым кейсом. Он опустился на колени перед диваном (если бы его студенты это видели, они бы не поверили своим глазам). Арсений действовал быстро и профессионально: перекись, вата, стерильные салфетки. — Будет щипать, — предупредил он, не поднимая головы. Антон зашипел сквозь зубы, когда перекись запенилась на ране, но не отстранился. — Почему вы не позвали на помощь? — тихо спросил Арсений, сосредоточенно накладывая повязку. — Вы же могли повредить сухожилие. — А смысл? — Антон смотрел в потолок. — Вы же сами сказали: я — ошибка навигатора. Ошибки должны исправляться сами или... просто исчезать. Арсений замер. Он затянул бинт чуть сильнее, чем нужно, и Антон вздрогнул. Попов наконец поднял глаза. — Я наговорил лишнего, — произнес Арсений. Это признание стоило ему огромных усилий. — В университете... я испугался. Не за себя. А того, что вы можете... разрушить всё, что я так долго строил внутри. — И что вы строили? — Антон опустил взгляд на него. — Стену? — Порядок, Антон. Я строил порядок. — Ну и как он? — Антон кивнул на забинтованную руку. — Порядок помогает, когда струны рвутся? Арсений не ответил. Он продолжал держать руку Антона в своих ладонях, хотя повязка уже была готова. В комнате снова повисла та самая тишина, но теперь она была другой — густой и тревожной. Арсений крепко сжимал забинтованную ладонь Антона, чувствуя пальцами его пульс — быстрый, неровный, совсем не «аполлонический». — Порядок не спасает, когда струны рвутся, — наконец эхом отозвался Арсений, не поднимая глаз. — Он просто помогает склеить обломки. — А может, не надо склеивать? — Антон подался чуть вперед, сокращая и без того крошечное расстояние между ними. — Может, пусть лежат? Из обломков иногда получаются прикольные мозаики. Вы видели мозаики в метро? Красиво же. Арсений наконец поднял взгляд. Его лицо было совсем близко к коленям Антона. В этой позиции — на коленях, с аптечкой в руках — он выглядел абсолютно уязвимым. Маска профессора съехала, обнажая обычную человеческую растерянность. — Я не умею собирать мозаики, Антон, — прошептал Арсений. — Я умею только... чертежи. — Я научу, — так же тихо пообещал Антон. Его свободная рука медленно, словно боясь спугнуть, легла на плечо Арсения. — Только не кричите больше так. У меня за стенкой, по-моему, даже обои отклеились от вашего напора. Представляю, что там с вашим кактусом бедным творится. Он же, небось, все колючки от стресса скинул. Арсений издал короткий звук, похожий на смешок и всхлип одновременно. — Аристарх колючки не скидывает, — Арсений чуть отстранился, вытирая лицо тыльной стороной ладони. — Он просто впадает в экзистенциальную депрессию. Это у нас семейное. Антон тихо рассмеялся, и этот звук в пустой квартире подействовал на Арсения лучше любого успокоительного. Он почувствовал, как напряжение, копившееся всю неделю, медленно вытекает из него, оставляя место странной, звенящей пустоте. — Арсений Сергеич... — Антон замялся, его пальцы на плече Арсения чуть сжались. — А вы правда считаете меня ошибкой? Арсений закрыл глаза. В памяти всплыли собственные слова, брошенные в запале гнева. Ему стало физически тошно от самого себя. — Нет, — выдохнул он, прижимаясь лбом к колену Антона всего на секунду, прежде чем снова выпрямиться. — Нет. Вы не ошибка. Вы... неучтенный коэффициент. Самая важная переменная, которую я забыл внести в уравнение. Антон смотрел на него так, будто Арсений только что признался в любви на древнегреческом. — Это самое занудное и крутое извинение в мире. — Другого не будет, — Арсений начал быстро собирать бинты и лекарства в аптечку, пытаясь вернуть себе хотя бы крохи делового вида. — И завтра... завтра мы пойдем за вашим хлебом. Или что вы там предлагали. — И за пластырями? — с надеждой уточнил Антон, сияя своей фирменной улыбкой, в которую снова вернулась жизнь. — И за пластырями, — сдался Арсений, поднимаясь на ноги. — И, бога ради, уберите этот бирюзовый стул. Он снится мне в кошмарах. — Ни за что! — крикнул Антон ему вдогонку, когда Арсений уже выходил. — Это символ моего триумфа над вашим перфекционизмом! Это арт-объект, Арсений Сергеич! Арсений зашел к себе и прислонился к двери. В его квартире по-прежнему пахло чистотой и старыми книгами. Но на полке стоял кривой кактус Аристарх, а на рукаве рубашки осталось крошечное пятнышко перекиси. Идиллия была нарушена. И впервые в жизни Арсений Попов не хотел ничего исправлять. *** Суббота встретила их классическим питерским «ни то ни сё»: небо затянуло серостью, но дождь, видимо, взял выходной. Арсений стоял перед зеркалом в прихожей уже пятнадцать минут. Он трижды менял шарф. Сначала выбрал строгий темно-синий, потом решил, что это слишком официально для похода за хлебом, надел серый в клетку, но в итоге вернулся к темно-синему, потому что «дисциплина должна проявляться даже в аксессуарах». В дверь постучали. На этот раз это был не требовательный стук, а какой-то ритмичный джазовый перебор. — Готовы, Арсений Сергеич? — Антон стоял на пороге в своей неизменной дутой куртке, из-под которой торчал капюшон толстовки. На щеке у него красовался свежий пластырь (видимо, старые запасы пригодились), а забинтованная рука была картинно засунута в карман. — Я составил маршрут. Сначала хлеб, потом аптека, а еще... сюрприз. — Терпеть не могу сюрпризы, Антон. Они — враги планирования, — Арсений вышел в коридор, запирая дверь на все замки. — И почему у вас пластырь на лице? Вы еще и бриться не умеете без травм? — Это для стиля! — Антон подмигнул. — Чтобы соответствовать вашему образу загадочного профессора. Идем? Они вышли на улицу. Арсений шел своей привычной, размеренной походкой, а Антон рядом постоянно сбивался с ритма: то забегал вперед, то останавливался, чтобы рассмотреть какую-то трещину на фасаде, то едва не врезался в столб, засмотревшись на афишу. — Шастун, вы можете идти по прямой? — вздохнул Арсений, когда Антон в очередной раз задел его плечом. — Не могу. Мир кривой, Арсений Сергеич. Если идти по прямой, можно пропустить всё самое интересное. Вот, например, смотрите! Он указал на крошечную вывеску в полуподвальном помещении: «Лавка забытых вещей и винила». — Нам нужен хлеб, — напомнил Арсений, но Антон уже тянул его за рукав пальто вниз по ступенькам. — Хлеб подождет. Хлеб — это материя, а тут — дух! Вы же сами говорили про Диониса. Внутри пахло старой бумагой, пылью и чем-то неуловимо сладким. Арсений брезгливо огляделся, ожидая увидеть горы хлама, но его взгляд зацепился за стеллаж с пластинками. Он невольно подошел ближе. — Ого... — вырвалось у него. — Оригинальное издание Баха. 1972 год. — О! — Антон оказался рядом, почти прижимаясь плечом к плечу Арсения. — Видите? Аполлон одобряет. А теперь посмотрите сюда. Он подвел Арсения к коробке с какими-то странными металлическими предметами. Среди них лежала старая, потертая брошь в виде пера. — Это вам, — Антон достал её и протянул Арсению. — Ну, в смысле... просто увидел и подумал о вашей этой... «ювелирной работе» с моим лицом. Арсений взял брошь. Металл был холодным, но в груди почему-то стало тесно. — Антон, я не ношу такие вещи. Это... не вписывается в мой гардероб. — А вы впишите, — Антон улыбнулся, и на этот раз его улыбка не была нахальной. Она была почти робкой. — Пусть это будет ваш личный «неучтенный коэффициент». Он обернулся к скучающему продавцу в глубине лавки, выгреб из кармана джинсов горсть помятых купюр и мелочь, быстро пересчитал и, убедившись, что хватает, сгрузил всё на прилавок. Арсений хотел было вмешаться и достать кошелек, но Антон предостерегающе выставил ладонь, молча давая понять: это его территория. Арсений молча убрал брошь в карман. Он чувствовал себя странно. Это начинает быть похожим на... свидание? Или нет? Свидания включают в себя рестораны, цветы и понятные социальные взаимодействия. А это был подвал, старое железо и парень с бинтом на руке, который смотрел на него так, будто Арсений — самое интересное «забытое сокровище» в этой лавке. — Пойдемте уже за вашим хлебом, — пробормотал Арсений, стараясь скрыть смущение за привычной сухостью. Когда они вышли обратно на воздух, небо вдруг решило, что пора. Мелкая, противная морось мгновенно превратилась в полноценный ледяной снегодождь. — Вот и сходили за хлебушком, — Антон натянул капюшон. — Арсений Сергеич, вы как хотите, а я бегом! Он схватил Арсения за руку — не за рукав, а прямо за ладонь — и потянул за собой. Арсений хотел возмутиться, закричать о том, что хаотичное перемещение по общественным улицам — это верх бескультурья, но его ноги сами понеслись вперед. Они бежали по Невскому, лавируя между редкими прохожими. Дождь бил в лицо, шарф Арсения размотался и летел сзади, как знамя, а Антон хохотал во всё горло, перепрыгивая через замерзшие лужи. Они заскочили в первую попавшуюся парадную, тяжело дыша и стряхивая воду. — Вы... вы сумасшедший, — выдохнул Арсений, прислонившись к холодной стене. Его волосы намокли и слиплись, очки запотели, а дорогое пальто можно было выжимать. — Посмотрите на меня. Я похож на мокрую курицу. Антон, который выглядел не лучше, шагнул ближе. В тесном пространстве парадной, под тусклым светом единственной лампочки, он медленно протянул руку и снял с Арсения очки. — Вы похожи на человека, — тихо сказал Антон, аккуратно протирая линзы краем своей толстовки. — На очень красивого, мокрого и... настоящего человека. Без чертежей. Арсений замер, глядя на расплывчатый силуэт Антона перед собой. Без очков мир потерял четкость, оставив только ощущение чужого дыхания и тепла в холодной парадной. — Отдайте очки, Шастун, — прошептал Арсений, но не сделал ни шага назад. — Я ничего не вижу. — А так? — Антон вернул очки на место, но рук не убрал, оставив их на дужках, почти касаясь висков Арсения. — Так лучше видно? Арсений посмотрел на него сквозь чистые стекла. Он видел капли воды на ресницах Антона, видел его искусанные губы и тот самый пластырь на щеке. И в этот момент он понял, что его «предел прочности» был пройден еще в ту минуту, когда он впервые услышал гитару за стеной. — Видно, — ответил Арсений. — Всё слишком хорошо видно. Арсений чувствовал, как капли воды стекают за воротник, но холод парадоксальным образом только обострял жар, поднимающийся откуда-то изнутри. В этой тесной парадной, пахнущей старым камнем и дождем, мир окончательно сузился до размеров их двоих. Антон не убирал руки. Его пальцы, всё еще прохладные от улицы, едва касались кожи Арсения у самых висков, и этот невесомый контакт казался Попову более интимным, чем если бы его сейчас поцеловали. — Знаете, что самое странное? — прошептал Антон. Его голос в замкнутом пространстве звучал низко, с хрипотцой. — Я ведь специально лопнул ту струну. Ну, то есть... она сама была на грани, а я просто... помог ей. Потому что знал, что по-другому вы не придете. Арсений медленно моргнул. Другой бы на его месте возмутился, прочитал нотацию о вреде манипуляций и порчи имущества, но он только почувствовал странное облегчение. — Вы — чудовищный стратег, Антон, — отозвался Арсений. Он наконец нашел в себе силы поднять руки и аккуратно перехватить запястья Антона, убирая его ладони от своего лица, но не отпуская их совсем. — Ломать вещи, чтобы привлечь внимание... Это уровень младшей школы. — Зато работает, — Антон усмехнулся, но его взгляд оставался серьезным. — С вами только так. Вы же как крепость. Пока стену не пробьешь — внутрь не пустите. Арсений посмотрел на забинтованную ладонь Антона, которую он сейчас держал в своей. Белый бинт уже намок и потемнел. — Крепости строят не для того, чтобы в них никто не заходил, — тихо сказал Арсений, глядя на повязку. — А для того, чтобы внутри оказался лишь тот, кто не боится... пораниться о выступы этих стен. Он поднял глаза на Антона. Расстояние между ними было критическим — пара сантиметров, и всё, к чему Арсений так привык, все его правила и границы, превратились бы в пыль. Он видел, как зрачки Антона расширились, заполняя почти всю радужку, как он медленно, тягуче начал наклоняться... Где-то наверху с грохотом захлопнулась дверь, и по лестнице загрохотали тяжелые шаги. Кто-то громко закашлял и начал насвистывать какой-то попсовый мотив. Арсений мгновенно отпрянул, словно его ударило током. Он быстро поправил пальто, стряхнул несуществующую пыль и вернул лицу выражение «я просто обсуждаю со студентом пропущенную лекцию». — Дождь, кажется, стихает, — произнес он подчеркнуто ровным голосом, хотя сердце всё еще пыталось пробить грудную клетку. — Нам всё еще нужен хлеб, Антон. И вам нужно сменить повязку. Она промокла. Антон несколько секунд стоял неподвижно, глядя на то место, где только что был Арсений. Он глубоко вздохнул, запустил пятерню в мокрые волосы и нелепо пригладил их. — Да... хлеб. Повязка. Порядок прежде всего, — он криво улыбнулся, но в этой улыбке не было горечи — только какое-то новое, тихое знание. — Идем, Арсений Сергеич. А то Аристарх там совсем заскучал один. Они вышли из парадной. Воздух стал свежим, пахнущим озоном и мокрым асфальтом. Они шли рядом, не касаясь друг друга, но теперь между ними тянулась невидимая нить, такая же натянутая и вибрирующая, как та самая лопнувшая струна. — Арсений Сергеич? — позвал Антон, когда они уже подходили к булочной. — Да? — А брошь... ну, то перышко... вы его правда не выкинете? Арсений нащупал в кармане холодный металл. — Я найду для него место, Антон. В своем «личном архиве».