Теория струн и дырявых носков

Воскресенье для Арсения прошло в лихорадочном оцепенении. Он трижды перемыл полы в квартире, хотя они и так сияли стерильностью. Он расставил книги по цвету обложек, потом по алфавиту, а потом — по году издания, но порядок внутри так и не наступил. В ушах всё еще стоял шум дождя в парадной и тихий, хриплый голос: «Так лучше видно?» Весь день он ловил себя на позорном, почти физическом напряжении: замирал у двери, когда на лестничной клетке хлопал лифт, и невольно приглушал звук чайника, чтобы не пропустить возможный стук. Но за стеной было оглушительно тихо. Ни музыки, ни грохота падающих вещей, ни дурацкого смеха. Антон не проявлялся. Словно тот момент в парадной был не открытой дверью, а финальным аккордом, после которого наступила оглушительная и окончательная пустота. Арсений боялся. Это был не тот страх, который испытываешь перед экзаменом или важным докладом. Это был экзистенциальный ужас человека, который всю жизнь строил герметичный стеклянный куб, чтобы защитить себя от внешних вибраций, и вдруг обнаружил, что внутри куба поселился кто-то с гитарой, дурацким пластырем на щеке и этой крошечной, совершенно неуместной родинкой на кончике носа. «Это просто гормональный всплеск. Когнитивное искажение на фоне стресса и недосыпа», — твердил он себе, глядя в зеркало в понедельник утром. Он затянул узел галстука так туго, что костяшки пальцев побелели. Это был его корсет, его броня. Он должен был вернуться в университет и снова стать Профессором Поповым — человеком без «неучтенных коэффициентов». Однако день в университете пошел не по плану. Арсений сидел на кафедре, пытаясь сосредоточиться на проверке работ. В кабинете было душно, пахло старой бумагой и заваренным чаем лаборантки. Он уже трижды перечитал одно и то же предложение в эссе первокурсника, но смысл ускользал. Он ловил себя на том, что вглядывается в каждое долговязое плечо в коридоре, но коридор оставался чужим. В голове набатом стучало: «Он не появлялся. Он не стучал. Он не шумел». В дверь негромко постучали. — Да, войдите, — сухо бросил Арсений. В кабинет заглянул парень в кожаной куртке и с чехлом для скрипки за плечом. Арсений сразу узнал этот тип — «консерваторские». — Извините, Арсений Сергеевич? Я от Антона Шастуна. Мы на одном курсе в консерватории. Он просил передать вот это. Парень положил на край стола несколько распечаток. Это был список литературы, который Арсений в субботу составил для Антона, делая пометки карандашом на полях. — Сказал, что возвращает ваши записи, — студент пожал плечами. — И что реферат с вами писать не будет. Попросил передать, что «синтез Аполлона и Диониса» официально признан невозможным из-за полной несовместимости видов. Арсений молча взял листки. На полях последней страницы он заметил крошечный, едва заметный набросок карандашом — кривой кактус в горшке, на который была нацеплена крошечная профессорская бабочка. Под рисунком размашистым почерком Антона было выведено: «Полейте Аристарха. Ему, в отличие от вас, нужно хоть немного тепла». Попов почувствовал, как во рту пересохло. Студент ушел, а Арсений остался сидеть, сжимая в руке измятый список. Весь его безупречный, выверенный мир вдруг показался ему тесной одиночной камерой. Он годами убеждал себя, что чувства — это лишний шум. Но теперь этот шум был единственным, что заставляло его сердце биться. — Идиот, — прошептал он. Впервые в жизни профессор Попов просто собрал вещи и ушел из университета на два часа раньше. Дома его встретила мертвая тишина сорок второй квартиры. Арсений достал из кармана брошь-перышко, положил её рядом с кактусом и решительно вышел на лестничную клетку. Он занес руку, чтобы постучать в сорок вторую дверь, но замер. Из-за двери Антона не доносилось ни звука. Ни гитары, ни смеха, ни шагов. Только холодная, пугающая пустота. Арсений прислонился лбом к обивке чужой двери. — Антон... — тихо позвал он, зная, что его вряд ли услышат. — Пожалуйста, зашумите. Арсений простоял так несколько минут. Его дыхание оставляло крошечное пятно пара на темной обивке двери. Он слышал собственное сердцебиение — слишком громкое, слишком неритмичное для человека, который еще утром цитировал Канта о «чистом разуме». Рука, занесенная для стука, медленно опустилась. «И что ты скажешь? — ядовито спросил внутренний голос, тот самый Аполлон, который всё еще удерживал позиции в его голове. — Скажешь, что тебе не хватает грохота по ночам? Что ты соскучился по запаху дешевой краски? Ты выглядишь жалко, Попов». Арсений выпрямился, одернул пальто и вернулся в свою квартиру. Он закрыл дверь на все замки, словно отгораживаясь от собственного порыва. Вечер превратился в пытку. Арсений пытался читать, но строчки расплывались. Он пытался слушать классику, но Вивальди казался слишком предсказуемым, слишком... правильным. Ему не хватало той живой, рваной мелодии и глухого бита по корпусу гитары, которые Антон извлек из инструмента в аудитории. Того звука, который не вписывался ни в одну партитуру, но почему-то заставлял сердце биться быстрее. Он подошел к стене и приложил к ней ладонь. Там, за кирпичом и слоем звукоизоляции, была другая жизнь, которую он сам же и поставил на паузу. — Несовместимость видов, — прошептал Арсений, закрывая глаза. — Надо же было так метко сформулировать, Шастун. Он просидел в темноте гостиной несколько часов, не включая свет. Город за окном шумел, мигали огни реклам, а в квартире Попова время словно застыло. В какой-то момент, уже за полночь, Арсений услышал слабый звук. Это не была гитара. Это был глухой, надрывный кашель, донесшийся из соседней квартиры. Потом звук льющейся воды и звон упавшего стакана. Арсений вскочил. Его рационализм кричал: «Это не твое дело! Он взрослый человек, справится сам!» Но ноги уже несли его в прихожую. Он снова оказался перед дверью сорок второй. На этот раз он не стал медлить. Он постучал — негромко, но настойчиво. — Антон? Это Арсений. Откройте. Тишина. Затем слабый шорох и голос, который Арсений едва узнал: — Уходите... Арсений Сергеич. Я в режиме... тишины. Вы же сами хотели. Голос Антона был сиплым, сорванным, и в нем было столько непривычной, тяжелой усталости, что у Арсения перехватило дыхание. — Я передумал, — сказал Арсений, прижимаясь к косяку. — Мне не нравится тишина. Откройте, или я... я вызову МЧС. Вы же знаете, я могу. — Вы зануда... — донеслось из-за двери, и послышался щелчок замка. Дверь приоткрылась лишь на несколько сантиметров. Антон стоял в темноте прихожей, завернутый в какой-то нелепый клетчатый плед. Лицо его в свете ламп подъезда казалось совсем серым, а глаза лихорадочно блестели. — Пришли пожаловаться на кашель? — Антон попытался усмехнуться, но вместо этого снова зашелся в лающем кашле, хватаясь свободной рукой за дверную ручку, чтобы не сползти на пол. — Обещаю... я буду умирать тише. Чтобы не нарушать ваш график тишины. Арсений не стал спрашивать разрешения. Он просто надавил на дверь и вошел в квартиру, подхватывая Антона под локоть, не давая ему окончательно осесть на коврик. — Вы горячий, как печь, — Арсений коснулся его лба ладонью и тут же отдернул руку, словно обжегся. — У вас жар, Шастун. Потрясающая, эталонная безответственность. Бегать под ледяным дождем... — Вы тоже бежали, — прохрипел Антон, послушно оседая на диван, куда его привел Арсений. — Но вы же профессор... вас зараза не берет. Вы из стали и параграфов. — Оказалось, что нет, — Арсений коротко выдохнул, на мгновение сжав плечо Антона. — Оказалось, что я из плоти и крови. И сейчас я собираюсь привести вас в чувство. Он прошел на кухню, на ходу включая свет. Бардак в квартире Антона его больше не раздражал — он пугал. Это был беспорядок человека, у которого не осталось сил даже на то, чтобы выбросить пустую коробку из-под чая. Арсений нашел чайник, набрал воды. Его руки всё еще немного дрожали, но страх перед чувствами отступил, сменившись холодной, деятельной решимостью. — Лежите и молчите, — крикнул он из кухни. — Режим тишины продолжается. Но теперь — по моим правилам. Арсений вернулся из кухни с кружкой густого, обжигающего чая, от которого пахло лимоном и чем-то аптечным. Он действовал с точностью хирурга: выудил из своей аптечки жаропонижающее и теперь стоял над Антоном, сложив руки на груди. Антон, закутанный в плед по самый нос, выглядел как взъерошенный птенец, но стоило ему увидеть суровое лицо Попова, как в глазах — сквозь лихорадочный блеск — снова мелькнуло знакомое озорство. — Ого, — прохрипел он, косясь на кружку. — Арсений Сергеич, а в этом зелье есть корень мандрагоры? Или вы туда просто подмешали измельченный свод университетских правил, чтобы я окончательно стал послушным? — Там парацетамол и витамин С, Шастун. Пейте и не паясничайте, — Арсений протянул ему таблетку. Антон принял лекарство, нарочито осторожно касаясь пальцами ладони Арсения. Попов не отпрянул, хотя по позвоночнику пробежал электрический разряд. — Знаете, — Антон сделал глоток и тут же скривился, — я всегда подозревал, что если вы придете меня спасать, то на вас будет белый плащ или хотя бы мантия. А вы в рубашке... и рукава закатаны. Это что, новый спецкурс? «Основы выживания в условиях соседского апокалипсиса»? — Это основы здравого смысла, которые у вас отсутствуют напрочь, — Арсений присел на край журнального столика, внимательно наблюдая, как Антон пьет. — У вас температура под тридцать девять, а вы упражняетесь в остроумии. — Это защитный механизм, — Антон откинул голову на спинку дивана и закрыл глаза. — Если я перестану шутить, я могу случайно сказать что-нибудь... слишком честное. А вам же честность не по вкусу, Арсений Сергеич. Вам подавай чертежи и графики. Арсений промолчал. Слова Антона попали точно в цель, в ту самую трещину в его «остекленном» мире. — А вы проверьте, — тихо сказал Арсений. — Вдруг у меня сменились вкусовые предпочтения. Антон приоткрыл один глаз. — Даже так? Неужели за два дня в одиночестве вы поняли, что тишина — это на самом деле просто отсутствие звука, а не высшая форма бытия? — Я понял, что тишина бывает... слишком громкой, — Арсений забрал у него пустую кружку. — И что Аристарх действительно выглядит несчастным без ваших дурацких песен. — Только Аристарх? — Антон приподнял бровь, и на его бледных щеках проступил нездоровый, но вполне отчетливый румянец. — Ну, передайте ему, что я скоро вернусь в строй. Буду петь ему Меладзе, пока у него иголки не осыплются. Арсений не выдержал и коротко улыбнулся — впервые за все эти бесконечные дни. — Ложитесь спать, Антон. И если я услышу, что вы встали раньше утра, я приду и... — И зачитаете мне «Критику чистого разума» до полной потери сознания? — перебил его Антон, натягивая плед выше. — Идите уже, профессор. А то надышитесь моим хаосом, потом будете на лекциях вместо Канта анекдоты рассказывать. Арсений встал, поправил одеяло в ногах Антона и направился к выходу. Уже у самой двери он обернулся. Антон лежал, свернувшись калачиком, и выглядел на удивление маленьким в своей огромной квартире. — Спокойной ночи, Антон, — негромко произнес Арсений. — Арсений Сергеич? — позвал Антон уже сонным, заплетающимся голосом. — Да? — А перышко... оно правда подошло к кактусу? Арсений замер, чувствуя, как в груди что-то окончательно и бесповоротно теплеет. — Идеально, Антон. Оно подошло идеально. *** Утро вторника ворвалось в квартиру сорок два вместе с безжалостным питерским солнцем, которое решило ослепить Антона в самый неподходящий момент. Шастун открыл глаза и тут же зажмурился. Голова гудела так, будто внутри поселился безумный барабанщик, решивший отрепетировать соло на его висках. Это было оно — температурное похмелье. Состояние, когда жар спал, оставив после себя лишь ватные ноги, липкую слабость и смутные, обрывочные воспоминания о ночном визите Аполлона. — Твою ж... — прохрипел Антон, пытаясь сесть. Плед, в который он был замотан, казался стокилограммовым. В горле было суше, чем в пустыне Сахара, а во рту поселился привкус того самого «зелья с мандрагорой». «Это был сон? — пронеслось в голове. — Или Арсений Сергеевич реально стоял здесь в рубашке с закатанными рукавами и поил меня чаем?» Антон с трудом спустил ноги с дивана. На журнальном столике стоял стакан воды и лежал блистер таблеток с запиской. Почерк был таким каллиграфическим, что у Антона заболели глаза. «1. Выпить воду. 2. Принять таблетку (белую). 3. Не пытаться петь. 4. Ждать. P.S. Ключ от вашей квартиры у меня. Я запер дверь снаружи, чтобы вы не вздумали пойти в университет в таком виде». — Вот же... диктатор, — Антон слабо улыбнулся, привалившись спиной к подушке. Он послушно выпил воду и заглотил таблетку. В этот момент в замке завозились, и дверь открылась. Арсений вошел в квартиру с пакетом из супермаркета, выглядя так, будто он только что сошел с обложки журнала «Интеллектуальный лоск и как его достичь». Идеальное пальто, свежая рубашка, ни единой лишней складки. Только темные круги под глазами выдавали, что профессор сегодня спал не больше своего соседа. — О, вы живы, — констатировал Арсений, даже не глядя на Антона. Он прошел на кухню и начал выставлять на стол продукты. — Хотя выглядите так, будто вас переехал трамвай. Желательно — трамвай, везущий учебники по логике. — Доброе утро, — просипел Антон, щурясь от света. — Вы меня что, в заложники взяли? Ключи отобрали, записку с угрозами оставили... Арсений Сергеич, это уже похищение человека. — Это карантин, Шастун. А я — ваш единственный шанс не умереть от истощения и глупости, — Арсений появился в дверном проеме, держа в руках глубокую миску, от которой шел пар. — Я сварил бульон. Антон вытаращил глаза. — Вы? Сварили? Сами? Вы же... вы же едите только амброзию и сухари из библиотеки. — Не преувеличивайте. Кулинария — это та же химия, только с более приятным результатом. Ешьте, — Арсений поставил миску перед ним на столик. — И только попробуйте съязвить про вкус. У меня в кармане еще одна записка с правилами, на этот раз на пять листов. Антон взял ложку дрожащей рукой. Бульон был потрясающим. Настоящим, домашним и каким-то... слишком «человеческим» для такого человека, как Попов. — Вкусно, — признал Антон после первой ложки. — Но вы всё равно тиран. — Я в курсе, — Арсений присел на стул напротив, сложив руки на коленях. Он смотрел, как Антон ест, и в его взгляде больше не было той колючей дистанции. Было что-то другое — усталое, но удивительно спокойное. — Вам нужно отлежаться еще пару дней. Я позвонил в консерваторию и предупредил вашего куратора. Сказал, что у вас... тяжелая форма дионисийского похмелья. Антон поперхнулся бульоном. — Так и сказали? — Почти. Она, кажется, ничего не поняла, но испугалась, — Арсений едва заметно улыбнулся. — И еще. Насчет того, что вы сказали вчера... Про «режим тишины». Антон замер с ложкой во рту. Ему вдруг стало очень жарко, и дело было явно не в бульоне. — Я подумал, — продолжал Арсений, глядя куда-то в сторону окна, — что в моей жизни было слишком много порядка. И, возможно, небольшая порция... хаоса... по расписанию... мне не повредит. — По расписанию? — Антон хмыкнул, чувствуя, как силы понемногу возвращаются. — Типа: «Среда, 19:00 — 21:00, санкционированное бренчание на гитаре под присмотром специалиста»? — Именно так, — кивнул Арсений, наконец переводя взгляд на него. — Но за каждую фальшивую ноту — штраф. — И какой? Арсений на секунду задумался. — Будете слушать лекцию по Хайдеггеру. Без права на сон. — Жестоко, — выдохнул Антон. — Но я согласен. Только если лекции вы будете читать... вот так. С закатанными рукавами и без галстука. А то в костюме вы слишком похожи на памятник самому себе. Арсений не ответил, но его взгляд задержался на лице Антона на секунду дольше, чем того требовали приличия. — Ешьте, Шастун, — бросил он, поднимаясь. — И не болтайте. У вас голос всё еще как у старого патефона. Антон доел бульон, чувствуя, как приятное тепло разливается по телу, но тишина в комнате внезапно стала колючей. Арсений не уходил. Он стоял у окна, рассматривая серые питерские крыши, и в его осанке снова появилось то самое «профессорское» напряжение. — Арсений Сергеич? — Антон осторожно поставил миску на столик. — Вы чего? Пытаетесь вычислить идеальную массу соли на один квадратный миллиметр бульона? Арсений медленно обернулся. В его руках внезапно оказался тот самый измятый список литературы, который вчера принес студент-скрипач. — «Несовместимость видов», — процитировал Арсений, и голос его стал холодным, как лед в морозилке. — «Синтез признан невозможным». Вам не кажется, Шастун, что бросать всё на полпути и прятаться за кактусами — это было... малодушно? Антон сразу подобрался, плед сполз с его плеч. — Малодушно? Я просто вернул вам ваши бумажки. Вы же сами в субботу всем видом показывали, что я — досадная помеха в вашем идеальном графике. Я просто... облегчил вам жизнь. Убрал помеху. — Облегчили? — Арсений сделал шаг к дивану, взмахнув листками. — Вы бросили работу на середине. Вы попросили случайного человека передать мне, что философия вам больше не интересна, потому что... почему, кстати? Потому что я не улыбнулся вам в парадной так, как вы ожидали? — Да при чем тут улыбка! — Антон вскипел, и его голос сорвался на хрип. — Вы отпрянули от меня, как от прокаженного! Стоило кому-то топнуть на лестнице, и вы сразу: «Ой, Шастун, соблюдайте дистанцию, я — великий разум, а ты — мокрая псина». Мне надоело стучаться в закрытую дверь, Арсений Сергеевич. Даже если эта дверь — ваша голова. — Я защищал вашу репутацию, идиот! — вскрикнул Арсений, и это было так громко, что у Антона заложило уши. — Вы хоть понимаете, как это выглядело бы со стороны? Преподаватель и студент в темной парадной... — Да мне плевать на «со стороны»! — Антон вскочил с дивана, пошатываясь от слабости, но продолжая наступать. — Вы трус. Вы прячетесь за своими книгами и терминами, потому что боитесь, что если кто-то подойдет слишком близко, окажется, что вы — обычный человек, а не памятник на постаменте! Поэтому я и вернул список. Зачем мне учиться у того, кто сам боится жизни? Арсений замер. Его лицо побледнело, а костяшки пальцев, сжимающих список, побелели. — Значит, я трус? — тихо, с опасной интонацией переспросил он. — Человек, который полночи не спал, слушая ваш кашель за стеной, и который пришел сюда с лекарствами, — трус? — Да! — выкрикнул Антон. — Потому что прийти с таблетками — это просто. Это протокол. А признать, что вам... ну, не знаю... не всё равно — это для вас непосильная задача! Арсений швырнул список литературы на стол. Бумаги разлетелись веером. — Знаете что, Антон Андреевич? Пишите про свои интервалы. Пишите про гармонию, раз уж вы так боитесь сложностей. Я думал, у вас есть стержень, чтобы дойти до сути. Но вы — просто капризный мальчишка, который бросает инструмент, как только струна натянулась слишком сильно. — А вы — сухарь! — бросил Антон ему в спину. — Самый настоящий, черствый академический сухарь! Арсений уже был у двери. Он резко обернулся, его глаза метали молнии. — Сухарь, значит? Хорошо. В таком случае, допивайте свой бульон и болейте в тишине. Ключи на тумбочке. Увидимся... никогда. Он вышел, с грохотом захлопнув дверь. Антон рухнул обратно на диван, тяжело дыша. Голова снова взорвалась болью, а в груди стало так пусто, что захотелось выть. Он посмотрел на разбросанные по столу листки. Среди них лежал тот самый список, на котором он рисовал кактус. — Ну и катись, — прошептал Антон, чувствуя, как к горлу подступает комок. — Аполлон хренов.