Теория струн и дырявых носков

Арсений вернулся к себе, захлопнул дверь и первым делом сорвал галстук. Он швырнул его на кресло — неслыханная вольность — и принялся мерить шагами гостиную. «Капризный мальчишка! — кипело в голове. — Сухарь? Я — сухарь?!» Он подошел к зеркалу, поправил манжеты и смерил свое отражение самым ледяным взглядом, на который был способен. В отражении стоял человек, у которого внутри всё дрожало от ярости и чего-то еще, подозрительно похожего на отчаяние. Арсений сел за стол, достал лист бумаги и решительно вывел первую строку. Вечером того же дня Антон, уже способный передвигаться без опоры на стены, обнаружил в щели между дверью и косяком сложенный вчетверо листок. «Антон Андреевич. Считаю необходимым пояснить: мой уход из парадной в субботу был продиктован не "трусостью", а элементарным уважением к Вашей репутации. Впрочем, ожидать от человека, который считает Меладзе вершиной музыкальной мысли, понимания социальной этики — излишне. Бульон в холодильнике. Если решите вылить его из принципа — сделайте это тихо. А.П.» Антон фыркнул, привалившись к косяку. Голова еще побаливала, но азарт уже разгорался. Он прошел на кухню, оторвал кусок от упаковки из-под пиццы и схватил маркер. Через час Арсений, возвращаясь из магазина, нашел ответ: «Арсений Сергеич, я его не вылил, я его съел. Но исключительно ради науки! Теперь я официально на 15% состою из занудства. Насчет этики: в консерватории нас учат, что если мелодия требует финала, нельзя обрывать её на полуслове только потому, что мимо прошел вахтер. P.S. Меладзе — это база. Смиритесь. А.Ш.» Арсений прочитал это прямо в коридоре. «Мелодия требует финала». Он почувствовал, как щеки обдало жаром. Он быстро зашел в квартиру и через десять минут стараясь не производить ни звука, просунул ответную записку в узкую щель между дверью сорок второй и косяком: «Финалы бывают разными. Существуют и трагические развязки. Кстати, в Вашем "базовом" списке литературы не хватало одного важного труда. Прилагаю его название на обороте. Если Ваш "режим тишины" не перерос в режим окончательной интеллектуальной деградации — ознакомьтесь. А.П.» На обороте было написано: «Сёрен Кьеркегор "Или — или"». Ответ прилетел через полчаса. Краткий, как выстрел: «"Или" — это когда вы стоите за дверью. "Или" — это когда вы заходите. Я выбираю второй вариант. Но вы, кажется, застряли в союзе "и". У меня закончился чай, а сухарям, как известно, нужно во что-то макаться. Так что берите свой цейлонский и заходите. Будем вас размачивать. А.Ш.» Арсений смотрел на этот клочок картона и чувствовал, что его оборона сыпется. Антон не просто ерничал — он бил в самую суть. «Застряли в союзе "и"». Между профессором и соседом. Между порядком и хаосом. Между страхом и... Он снова взял ручку. Но на этот раз он не стал писать длинных тирад. «Чай у меня есть. Галстук я снял. Буду через пять минут. Не смейте открывать дверь в пледе. Наденьте что-нибудь приличное. А.П.» Арсений выдохнул, глядя на написанное. Это было капитуляцией. Или началом чего-то, для чего в его философских словарях еще не придумали термина. Он подошел к зеркалу, посмотрел на свою расстегнутую у ворота рубашку и... расстегнул еще одну пуговицу. Арсений стоял перед дверью сорок второй квартиры ровно пять минут — не потому, что так требовал его внутренний таймер, а потому, что ему нужно было уговорить свои легкие делать вдохи и выдохи в нормальном ритме. Он постучал. В этот раз не настойчиво, как врач, а мягко, почти неуверенно. Дверь открыл Антон. На нем была огромная темно-синяя толстовка, из которой торчали длинные пальцы с неизменными кольцами. Он выглядел всё еще бледным, но в глазах уже не было той колючей обиды. — Проходите, Арсений Сергеич, — Антон отступил в сторону. — Я даже надел штаны. Это считается за «приличное»? — Вполне, — Арсений вошел и молча поставил на стол пачку чая. Он замер на секунду, глядя на Антона с той самой смесью строгости и обреченности, а потом негромко добавил: — Вы правы, Шастун. Самостоятельно «размочиться» у меня не выходит. Так что... я принял ваше приглашение. Они расположились на кухне. Арсений методично заваривал чай, а Антон сидел на подоконнике, подтянув колени к подбородку и наблюдая за каждым движением соседа. В этот раз тишина не была мертвой. Она была... выжидающей. — Простите, — первым сказал Арсений, не оборачиваясь. — За «мальчишку». Это было непрофессионально и... просто некрасиво. Антон замер. Он ожидал чего угодно: лекции, иронии, даже новой записки, но не прямого извинения. — А вы простите за «сухаря», — тихо отозвался он. — Я же знаю, что это не так. Сухари не варят бульон в семь утра. Арсений поставил перед ним чашку и сел напротив. Он посмотрел на свои руки, потом на Антона. — Мне действительно страшно, Антон. Мой мир всегда был... упорядоченным. В нем всё подчинялось строгим категориям и логике. А вы — это чистый хаос. Вы не вписываетесь ни в одну мою систему ценностей, ни в одну концепцию. — А зачем меня вписывать? — Антон подался вперед, заглядывая Арсению в глаза. — Я же не философский трактат. Со мной можно просто... ну, быть. Без всяких концепций и выводов. — Я не умею «просто», — Арсений горько усмехнулся. — Я даже когда чай пью, думаю о его химическом составе и истории чайной торговли. — А вы попробуйте думать о том, что он горячий. И что я сижу напротив. И что за стеной всё еще стоит Аристарх, который ждет, когда мы перестанем вести себя как два барана. Арсений поднял взгляд. На лице Антона не было насмешки — только странная, непривычная серьезность. Попов вдруг понял, что этот двадцатипятилетний «студент», который до этого успел сменить три города и пару раз с треском провалить карьеру рок-музыканта, прежде чем осесть в консерватории, — в чем-то гораздо взрослее него самого. Он не боится быть нелепым, не боится порезаться о чувства. — Вы правда хотите дописать этот реферат? — спросил Арсений, чувствуя, как его собственная «броня» окончательно дает течь. — Правда, — кивнул Антон. — Но только если вы пообещаете, что в следующий раз, когда пойдет дождь... вы не убежите. Даже если мимо пойдет весь состав деканата. Арсений долго молчал, рассматривая пар, поднимающийся над чашкой. Затем он медленно протянул руку через стол и накрыл ладонь Антона своей. Его пальцы были сухими и теплыми. — Обещаю, — произнес он. Антон перевернул ладонь и переплел свои пальцы с пальцами Арсения. — Ну вот. Первый эксперимент по скрещиванию видов прошел успешно. Мутаций не обнаружено, — он улыбнулся, и на этот раз это была та самая улыбка, от которой у Арсения внутри всё окончательно встало на свои места. — Кроме одной, — добавил Арсений, не отнимая руки. — Мой внутренний сухарь признал поражение. Кажется, я окончательно размок. Арсений не спешил убирать руку. В этой маленькой кухне, освещенной желтоватым светом вытяжки, время словно загустело. — Раз уж мы перешли в стадию мирного договора, — Арсений кивнул в сторону разбросанных на столе крошек от печенья, — я должен заметить, что ваша диета из пиццы и растворимого кофе — это преступление против организма. — Опять вы за свое, — Антон картинно закатил глаза, но руку не выдернул, лишь чуть крепче сжал длинные пальцы Попова. — Нормальная студенческая еда. Быстро, дешево и... сердито. — И фатально для желудка, — Арсений поднялся, всё же выпустив ладонь Антона, и подошел к холодильнику. — Что у вас тут? Кроме вчерашнего бульона и надежды на светлое будущее? Он распахнул дверцу и замер. Внутри было девственно чисто: половинка лимона, подсохший кусок сыра и несколько банок с энергетиками. — Потрясающе, — выдохнул Арсений. — Шастун, вы живете как декорация к фильму о постапокалипсисе. — Там еще где-то были пельмени! — крикнул Антон с подоконника. — В недрах морозилки. Я их на черный день хранил. — Считайте, что черный день настал, — Арсений достал пачку и с сомнением изучил состав. — Это нельзя есть в чистом виде. Но... если их обжарить с соевым соусом и добавить тот лимон... Через десять минут кухня наполнилась звуками, которые Арсений обычно ненавидел: шкворчанием сковородки и запахом специй. Но сейчас он ловил себя на мысли, что ему чертовски нравится этот процесс. Антон перебрался с подоконника на стул и завороженно наблюдал, как профессор философии, закатав рукава дорогой рубашки, ловко орудует лопаткой. — Вы так нарезаете лимон, будто это ювелирная работа, — заметил Антон, подпирая щеку рукой. — Прямо эстетический экстаз. — Во всём должен быть ритм, Антон. Даже в нарезании цитрусовых, — Арсений обернулся, поймав на себе восхищенный взгляд. — Перестаньте так смотреть, вы меня отвлекаете от... гармонии жарки. — Не могу, — честно признался Антон. — Вы сейчас такой... настоящий. Без этой вашей невидимой кафедры между нами. Когда «авторское блюдо» было готово, они ели прямо со сковородки, потому что чистых тарелок в доме Антона больше не нашлось (а мыть их Арсений запретил больному). — Это лучшие пельмени в моей жизни, — сказал Антон, жмурясь от удовольствия. — Арсений Сергеич, вы — гений. Сначала спасаете мою душу Кьеркегором, а потом — тело жареным тестом. — Главное — соблюдать баланс, — Арсений аккуратно вытер уголок губ салфеткой, глядя на довольного Антона. — И, пожалуйста, вымойте посуду завтра. Или я приду со своей мочалкой, и тогда лекция о Хайдеггере станет для вас обязательной частью генеральной уборки. — Приходите, — Антон улыбнулся, и в этой улыбке не было ни капли издевки. — С мочалкой, с книгами, с чем угодно. Я даже обещаю вести себя прилично. И спрячу гитару в чехол... Ну, на первые полчаса точно. Арсений покачал головой и вышел, плотно прикрыв за собой дверь. Оказавшись в собственной квартире, он замер в прихожей, прислушиваясь к привычному безмолвию своих комнат. Раньше эта пустота помогала ему думать, а сейчас почему-то казалась слишком гулкой и неуютной. Он посмотрел на свои ладони и поймал себя на том, что больше не пытается инстинктивно стряхнуть с них невидимую пыль чужого хаоса. Вместо этого он невольно прислушался к стене, разделяющей их квартиры. Было странно признавать, но теперь это безмолвие за стеной беспокоило его гораздо сильнее, чем любой шум.