Мятная макушка

Прошло время. Месяц, может, полтора. Границы времени в городе размывались. Намджун вернулся в свою колею. Утренний кофе, проверка почты, дедлайны. Статьи про выставки, которые он теперь писал с каким-то отстранённым, клиническим интересом. Квартира-студия снова стала крепостью: тишина, порядок, всё по полочкам. Никто не спрашивал, почему он молчит за ужином. Никто не кричал на улице ночью. Было удобно. Спокойно. Но в этой спокойной воде постоянно шли круги. Он ловил себя на том, что смотрит на ладони чистые, без бабочек. Что запах навоза и скошенной травы иногда привиделся ему в душном метро. Что в грохоте города ему чудился чей-то низкий, хрипловатый смех. «Это просто впечатления, — убеждал он себя, выводя очередной идеальный абзац. — Резкая смена обстановки, яркий персонаж. Пройдёт». Но наступила осень. Город стал серым и мокрым. Листья в парке, которые он любил фотографировать, теперь напоминали ему о других листьях жёлтых, кленовых, на деревенской дороге. И чувство не прошло. Оно затвердело, стало фоном, тихим, но назойливым гулом, как шум вентилятора в ночи. Каждое воскресенье он звонил бабушке. Сначала говорили о погоде, о здоровье деда. Потом Намджун, стараясь, чтобы голос звучал небрежно, спрашивал: — А как там… Мин Юнги? Всё ещё всех шокирует? Голос бабушки по другому концу провода становился сочувственно-снисходительным. — Ой, внучек, плохой совсем. Говорят, запил. Серьёзно. Мать его, бедная, плачет. В магазине почти не появляется, всё в той своей бане сидит или в городе пропадает. Говорят, даже дед махнул на него рукой. Жалко парня, а что поделаешь… Намджун молчал, сжимая телефон так, что костяшки пальцев белели. «Запил». Слово было грубым, деревенским, беспощадным. Оно не оставляло пространства для полутонов. После таких разговоров он не мог работать. Сидел и смотрел в окно на моросящий дождь, представляя другую картину: мятные волосы, прилипшие ко лбу от пота или от слёз, бабочку на руке, сжатую в беспомощный кулак. Он чувствовал вину. Острую, тошную. Как будто он взял что-то хрупкое, потрогал, а потом уехал, оставив это на морозе. Он пытался заглушить это. Работой. Кино. Встречами с редкими знакомыми. Но всё было не то. Люди казались плоскими, разговоры — пустыми. Его тянуло к той самой, неудобной, колючей искренности, к разговорам ни о чём и обо всём сразу на бетонном бордюре. Однажды, в особенно тоскливый ноябрьский вечер, он отложил ноутбук, над которым просидел впустую три часа. Достал телефон. Купил билет на электричку до того самого райцентра. На завтра. Без плана, без цели. Просто потому, что не мог больше сидеть и слушать, как в его голове звучит эхо чужого падения, в котором он, возможно, был последней соломинкой. В следующий вечер было пасмурно и холодно. Дождь, сменившийся мокрым снегом, заляпывал окна электрички. Он смотрел на знакомые пейзажи за окном теперь серые, унылые, без намёка на ту летнюю сочность, которая тогда ещё теплилась. Деревня мелькнула за окном на мгновение, спящая, припорошенная грязным снегом. Он даже не вышел на станции. Проехал мимо. В райцентре было не лучше. Он вышел на ту самую площадь у вокзала, где они тогда сидели под утро. Теперь там было пусто и неприветливо. Он потоптался на месте, не зная, куда идти. Цель? Какая цель? Увидеть его? И что сказать? В конце концов, ноги сами понесли его к тому самому клубу. Намджун постоял напротив, руки глубоко в карманах, и ждал. Чего? Что дверь откроется и оттуда выйдет он? Это было абсурдно. Юнги здесь не было. Возможно, его здесь не было уже давно. Он побрёл по знакомым улицам, заходил в пару баров, где свет горел. Всё было пусто, чуждо. Он был призраком в чужом городе, ищущим другого призрака. К утру он вымотался окончательно. Ноги промокли, настроение упало ниже плинтуса. Всё это было глупо, наивно и бесполезно. Он вернулся на вокзал. До его электрички оставалось больше часа. Он купил самый дешёвый кофе из автомата, который оказался просто тёплой коричневой водой, и устроился на жёстком пластиковом сиденье в зале ожидания. В голове была пустота, перемешанная с усталостью и стыдом. Он просто сидел, сгорбившись, и смотрел на грязный пол, чувствуя, как холод от мокрых джинсов проникает всё глубже. И тут кто-то опустился на сиденье рядом. Не вплотную, но достаточно близко, чтобы Намджун почувствовал знакомое присутствие. Он медленно поднял голову. Юнги. Без мятного оттенка. Волосы были теперь неоднородно рыжими. Лицо осунулось, под глазами залегли глубокие тени. Он был в том же чёрном бомбере, из-под которого виднелась серая толстовка. Выглядел он не как запойный пьяница из бабушкиных рассказов, а как человек, который очень давно не высыпался и забыл, что такое покой. Но это был он. Они смотрели друг на друга несколько секунд. Никаких восклицаний, никаких объятий. Просто тихое, ошеломлённое узнавание. — Так сильно понравился клуб, что аж осенью приехал? — наконец произнёс Юнги. Его голос был тем же, только ещё более усталым. Намджун сглотнул комок в горле. — Очень, — тихо ответил он. — Но в городе, знаешь, есть места и получше. Юнги усмехнулся одним уголком губ. Это была бледная копия его прежней ухмылки. — Не был. В твоём городе. Ни разу. — Может, как-нибудь показать тебе клуб? — осторожно предложил Намджун. — Если захочешь. В городе. — Может, — сказал он просто. Потом потянулся в карман за сигаретами, но вместо пачки вытащил старый, потрёпанный телефон. — Давай свой номер. Если решусь — позвоню. Намджун продиктовал цифры. Юнги набрал их, и через секунду в кармане Намджуна завибрировал его собственный телефон. Неизвестный номер. Он сохранил контакт, подписал просто: «Юнги». — Моя электричка, — сказал Юнги, поднимаясь. Он не стал ждать ответа, не сказал «до скорого». Просто кивнул и пошёл прочь, растворившись в потоке людей у платформы. Намджун сидел ещё долго, сжимая в руке телефон, на экране которого горело только что сохранённое имя. *** Прошла неделя. Намджун уже почти убедил себя, что звонка не будет — что это был просто вежливый жест, ничего не значащий. Он снова погрузился в рутину, хоть и краем глаза постоянно следил за телефоном. И вдруг, в пятницу вечером, когда он уже решил, что выходные пройдут в привычном одиночестве, зазвонил. Сердце Намджуна ёкнуло. Он откашлялся, стараясь, чтобы голос звучал спокойно: — Алло? — Это я, — раздался знакомый низкий голос, и в нём слышалось лёгкое напряжение. — Если твоё приглашение ещё в силе. То электричка через час. Всё внутри Намджуна замерло, а потом взорвалось суматошным адреналином. — В силе. Конечно. Я встречу тебя на вокзале. — Ладно. Узнаешь, наверное, — с лёгкой иронией произнёс Юнги и сбросил звонок. Началась лихорадочная подготовка. Намджун, как перфекционист, начал мысленно планировать вечер, но тут же остановил себя. Он нервно выбирал одежду не слишком нарядную, чтобы не выглядеть старательно, но и не слишком повседневную. В итоге остановился на чёрных джинсах и тёмно-синем свитере. Осмотрел квартиру, всё ли в порядке? И снова одёрнул себя. Это не инспекция. Он приехал на вокзал за полчаса. Ходил по перрону, сверялся с расписанием, смотрел на часы. Боялся, что Юнги передумает. Что не приедет. Что всё это сон. Но вот электричка подали, и из вагона в поток людей вышел он. Всё тот же бомбер. Лицо по-прежнему усталое, но глаза были ясными. Он заметил Намджуна, и в уголке его губ дрогнуло подобие улыбки. — Точно нашёл экскурсовода», — сказал Юнги, подходя. Он казался чуть более собранным, чем в тот дождливый день на вокзале. — Не потерялся, вот и хорошо, — ответил Намджун, и они, немного помедлив, двинулись к выходу в город. Намджун ловил себя на том, что краем глаза отмечает реакцию Юнги на огромное здание вокзала, на поток машин, на яркие экраны. Тот старался не показывать особого интереса, но его взгляд цеплялся за детали. — Куда поведёшь? — спросил Юнги уже в метро, когда они спускались на эскалаторе в подземку. — Есть одно место. Не такое громкое, как в прошлый раз. С живой музыкой. Нормально? — Как скажешь. Ты тут главный по культуре. В баре было тепло, шумно, но не оглушительно. На сцене квартет играл что-то джазовое. Они нашли столик у дальней стены, заказали пиво. Сначала говорили о пустяках, о дороге, о погоде. Но постепенно, под тихую музыку и тёплый свет, разговор стал глубже. Они говорили о том, что было за эти месяцы. Юнги скупо, обрывисто, но Намджун между строк слышал то же отчаяние, ту же усталость. Говорил о магазине, который висит на волоске. О матери, которая сдаётся. О деде, который молча злится. Сам Намджун говорил о своей работе, которая вдруг стала казаться бессмысленной, о тишине в квартире, которая стала давить. Пиво сменялось чем-то покрепче. Музыка становилась громче. Они смеялись, вспоминая ту ночь в клубе, свои нелепые танцы. И в этот раз прикосновений было больше. Случайных, но уже не случайных. Колено к колену под столом. Ладонь, лежащая рядом на столешнице так близко, что можно было тронуть. Взгляды, которые задерживались чуть дольше, чем нужно. К полуночи они были уже изрядно навеселе. Музыка закончилась, бар начал пустеть. Намджун, чувствуя, как земля уплывает из-под ног, предложил: — Может, пойдём? Уже поздно. Юнги кивнул, вставая, и немного пошатнулся. Намджун инстинктивно поддержал его под локоть. И не отпустил, пока они не вышли на улицу. Холодный воздух немного протрезвил, но мир всё равно плыл. — Такси? — спросил Намджун. — Пешком не дойдём? — Далековато. Да и холодно. Они молча ехали в такси. Юнги сидел, прислонившись головой к стеклу, и смотрел на мелькающие огни. Намджун смотрел на него и чувствовал, как в груди разливается странное, тёплое и тревожное чувство. Он не был уверен ни в чём. Но он не хотел, чтобы этот вечер заканчивался. Квартира Намджуна встретила их тишиной и запахом кофе с утра. Юнги скинул ботинки и бомбер, оставшись в толстовке, и осмотрелся. — Уютно. Книжек много. — Да, — просто сказал Намджун, не зная, что делать дальше. — Может, чаю? Или просто спать? Юнги повернулся к нему. Его глаза в свете настольной лампы казались тёмными безднами. Он сделал шаг вперёд. И ещё один. Расстояние между ними растворилось. Намджун застыл, видя, как это знакомое, резкое лицо приближается. Он чувствовал исходящий от Юнги жар и запах — пива, сигарет, ночной прохлады и чего-то глубоко личного, пряного. Губы Юнги коснулись его. Сначала неуверенно, почти вопросительно. Грубовато, неискусно. Но в этом прикосновении была такая оголённая, отчаянная искренность, что у Намджуна перехватило дыхание. Он замер на секунду, его разум пронзила мысль: «Это неправильно. Он пьян. Я пьян». Но тело, всё это время тосковавшее по чему-то живому, настоящему, уже ответило. Он наклонился навстречу, его губы начали двигаться в ответ, медленно, осторожно, как будто боялись спугнуть. Поцелуй был неловким. Их зубы стукнулись, носы помешали. Они отстранились на сантиметр, дыхание спуталось. В глазах Юнги мелькнула паника, почти детская растерянность. Намджун, всегда старавшийся всё исправить, всё сделать правильно, инстинктивно приложил ладонь к его щеке, почувствовав под пальцами горячую кожу и лёгкую щетину. — Черт, прости, — выдохнул Намджун, его голос прозвучал хрипло. — Я не знаю, что на меня нашло. Юнги фыркнул, но звук получился сдавленным. Он не отстранился от прикосновения. — Боже, заткнись, — прошептал он, и снова поцеловал его. На этот раз увереннее. Грубее. В этом уже не было вопроса, было требование. Желание. Они споткнулись о край дивана, потом Намджун повёл его, не разрывая поцелуя, в сторону спальни. Одежда стала помехой. Куртка Юнги соскользнула на пол с глухим шумом, за ней — свитер Намджуна. Они двигались в полутьме, нащупывая путь, и каждый сброшенный предмет чувствовался как маленькая победа над условностями, над страхом, над своим же сопротивлением. И вот они оказались на краю кровати. Намджун сидел, его разум начинал просыпаться от алкогольного тумана, накрывая волной паники. Он видел Юнги перед собой на коленях, того, кто всегда казался таким несгибаемым, таким яростным. И это зрелище было одновременно самым пьянящим и самым пугающим за всю его жизнь. — Точно всё хорошо? — снова вырвалось у него, голос дрогнул. — Может быть, тебе лучше поспать? Мы можем просто… лечь. Он пытался притормозить. Решить всё на берегу. Пока не стало слишком поздно. Пока они не сделали того, чего нельзя будет забыть или отменить. Юнги посмотрел на него снизу вверх. Его глаза блестели в полумраке. Алкогольная пелена в них рассеялась, уступив место чему-то острому, трезвому и невероятно уязвимому. — Я в полном порядке, — сказал он тихо, но твёрдо. — Не заставляй меня сожалеть о сделанном уже сейчас. Намджун замер, глядя на него. Он видел бабочку на его напряжённой ладони, сжатой в кулак на простыне. Видел тень длинных ресниц на щеках. Он медленно кивнул. И больше не задавал вопросов. Юнги не стал ждать второго приглашения. Его пальцы, шершавые холода, потянулись к джинсам Намджуна. Движения были нервными, не слишком ловкими. Металлическая застёжка щёлкнула в тишине комнаты громко. Намджун задержал дыхание, когда ткань отодвинули, обнажив кожу ниже живота. Он чувствовал, как дрожат его собственные руки, когда он потянулся, чтобы помочь, чтобы стянуть джинсы с длинных ног Юнги. Тот не сопротивлялся, лишь слегка приподнял бёдра, позволяя снять с себя узкие, поношенные джинсы. На мгновение они замерли, осматривая друг друга при тусклом свете, проникающем из-за штор. Стыдливости не было, было острое, животное любопытство. Намджун видел татуировки, о которых только догадывался раньше, сложные узоры, оплетающие бедро Юнги, контраст чёрных линий и кожи. Он видел шрамы старые, белесые, и свежий синяк на ребре. И видел его возбуждение прямое, не скрываемое, вызовом торчащее в полумраке через ткань нижнего белья. Потом Юнги вновь сел на пол. Его дыхание стало горячим влажным пятном на коже Намджуна ниже пупка. Намджун уронил голову на кровать, глотая воздух, когда губы, а затем и влажная жара рта обхватили его. Это не было искусно. Было резко, слишком прямо, почти грубо. Зубы иногда задевали нежную кожу, вызывая не боль, а острый, почти невыносимый трепет. Намджун вцепился пальцами в его тёмные, растрёпанные волосы. Не чтобы направлять, а чтобы держаться, чтобы не улететь в небытие от этого шквала ощущений. Всё его тело напряглось, как струна, низ живота сжался горячим, сладким узлом. Он стонал, прикусывая губу, чтобы не кричать, и эти сдавленные звуки, казалось, только подстёгивали Юнги. Когда Намджун почувствовал, что вот-вот сорвётся, он потянул его за волосы, заставляя оторваться. — Стой… подожди… — выдохнул он, голос был чужим, разбитым. Юнги отстранился, губы его блестели. Он тяжело дышал, смотрел снизу вверх, и в его глазах читался немой вопрос: «Что? Всё?». — Не так, — прошептал Намджун. Он сам был шокирован своей настойчивостью. Он потянул Юнги вверх, к себе, чтобы тот оказался рядом на кровати. Их тела прижались друг к другу горячие, потные, вздрагивающие от каждого касания. Намджун перекатился, оказавшись сверху, опираясь на локти по бокам от головы Юнги. Тот смотрел на него широко раскрытыми глазами, в которых смешались вызов и полная, обнажённая уязвимость. — В какой… позиции ты хочешь? — снова сорвался дурацкий, перфекционистский вопрос у Намджуна, и он сам мысленно выругался. Юнги аж подпрыгнул под ним. — Да какая разница, Намджун! — его голос сорвался на хриплый шёпот, полный раздражения и нетерпения. — Просто сделай это. Просто сделай так, чтобы завтра я физически не смог уехать отсюда. Этот грубый, отчаянный приказ сжёг последние остатки сомнений. Намджун кивнул, больше не спрашивая. Он достал презерватив и смазку из ящика тумбочки (ещё один перфекционистский жест предусмотрительности, который сейчас казался нелепым и спасительным одновременно). Его руки дрожали, когда он надевал презерватив, но Юнги не торопил, лишь следил за его движениями тяжёлым, тёмным взглядом. Первый толчок был болезненным для обоих. Намджун чувствовал, как невероятно туго и жарко его принимают, и услышал сдавленный стон Юнги, который тот попытался заглушить, прикусив собственную костяшку пальца. Намджун замер, весь в поту, чувствуя, как по спине бегут мурашки. — Всё… нормально? — снова вырвалось у него шёпотом. — Двигайся, чёрт возьми, — прошипел Юнги в ответ, и в его голосе сквозь боль пробивалось упрямое желание. — Не останавливайся. И Намджун послушался. Он начал двигаться. Сначала медленно, неуверенно, подстраиваясь под ритм, под отклик чужого тела. Потом быстрее, увереннее, подхваченный волной нарастающего чувства. Его мир сузился до этой точки соединения, до хриплого дыхания под ним, до запаха их смешавшегося пота, до вида бабочки на запястье Юнги, вцепившейся в простыню так, что костяшки побелели. Юнги не был тихим. Он кряхтел, ругался сквозь зубы, его ноги обвились вокруг бёдер Намджуна, пятки впивались ему в спину, подтягивая глубже. Казалось, он сражался с болью, с наслаждением, с самим собой. И Намджун, всегда старавшийся быть мягким, аккуратным, теперь обнаруживал в себе что-то иное. Желание дать этому упрямому, яростному человеку именно то, о чём он просил. Он нашел угол, точку, от которой тело под ним вздрогнуло, и Юнги коротко, обрывисто закричал, сорвавшись на высокой ноте. Это был крик поражения и торжества одновременно. Намджуна этот звук подхватил и понёс за собой. Его собственное завершение настигло волной, вымыв из головы все мысли, оставив только слепое, всепоглощающее ощущение падения и полёта одновременно. Он рухнул в сторону, стараясь не задавить Юнги своим весом, и уткнулся лицом в подушку, ловя ртом воздух. В комнате стояла тишина, нарушаемая только их тяжёлым, неровным дыханием. Запах секса, соли и кожи висел в воздухе густым, откровенным облаком. Никто не говорил. Просто лежали рядом, приходя в себя, пока пульс не перестал стучать в висках. Первой нарушила тишину откровенно бытовая, нелепая деталь, Юнги с силой вытер тыльную сторону ладони с бабочкой об простыню, как будто стирая невидимую грязь, и глухо выругался: — Чёрт. Всю твою постель заляпал. Намджун повернул к нему голову. В тусклом свете он видел профиль Юнги, его прищуренные глаза, направленные в потолок. — Ничего страшного, — хрипло сказал он, и сам удивился, насколько это было правдой. Всё остальное казалось сейчас куда важнее, чем простыни. Они лежали, слушая, как за окном просыпается город. Сначала редкие гудки машин, потом гул, нарастающий, как прилив. Свет за шторами стал ярче, жёлтым, бытовым. Юнги резко сел на кровати, спиной к Намджуну, и потянулся к скомканной на полу футболке. Его спина, заполненная татуировками и парой старых шрамов, напряглась. — Ладно, — буркнул он, голос был хриплым от недосыпа и вчерашнего. — Где у тебя тут ванная? Намджун показал направление. Он слышал, как включилась вода, как долго она текла. Потом тишина. Сам он встал, натянул боксерсы, почувствовав липкость на коже и лёгкую болезненность в мышцах. Он собрал с пола свою одежду и одежду Юнги, аккуратно сложив её на стул. Когда Юнги вышел, волосы были мокрыми, лицо вымытым, но тени под глазами никуда не делись. Он был снова в своих джинсах и толстовке, как будто пытался собрать вокруг себя привычную, защитную оболочку. Он стоял посреди комнаты, не зная, куда себя деть, глядя на аккуратные стопки книг. — Чай? Кофе? Завтрак? — спросил Намджун из кухни, пытаясь звучать нормально. — Яичницу могу сделать. — Чай, — коротко бросил Юнги и подошёл к окну, глядя вниз на улицу. Он выглядел чужим в этой чистой, упорядоченной квартире. Как дикое животное, случайно зашедшее в дом. На кухне воцарилось напряжённое молчание, нарушаемое только шипением масла на сковороде и тиканьем часов. Намджун делал всё медленно, тщательно, давая себе время. Яйца на двух тарелках, тосты, два крутых чая. Он вынес всё на маленький стол в гостиной. Они сели напротив друг друга, как на деловой встрече. Первые несколько минут ели молча. Потом Намджун не выдержал. — Как ты? — спросил он тихо. Юнги пожал одним плечом, не поднимая глаз от тарелки. — Нормально. Голова немного гудит. А ты? — Я… в порядке. Ещё пауза. Неловкость висела в воздухе гуще пара от чая. — Прошлой ночью… — начал Намджун и тут же замолк, не зная, как продолжить. — Это было… хорошо. Юнги наконец поднял на него взгляд. — Не надо, — тихо сказал он. — Не надо это разбирать по косточкам, дедуля. Было, как было. Он помолчал, покрутив остывшую чашку в руках. — Я не из тех, кто часто такое делает. Вообще. С кем бы то ни было. Но с парнями… — он резко выдохнул, будто выталкивая слова. — Это для меня не новость. Я гей. Если ты ещё не догадался по моему безупречному стилю и очарованию. Он произнёс это с привычной защитной колкостью, но Намджун уловил под ней тончайшую дрожь — ожидание осуждения, отторжения. — У меня… тоже был опыт, — медленно сказал Намджун, глядя на свои руки. — С парнем. В университете. Один раз. Но это было. Скорее, эксперимент. Я тогда долго думал, кто я. И в итоге понял, что меня привлекают люди. Он рискнул поднять глаза. Юнги смотрел на него с неожиданным интересом, без тени насмешки. — Удобная позиция, — заметил он, но беззлобно. — Не определяться. — Не в определении дело, — Намджун внезапно почувствовал уверенность. — А в том, что раньше это не было важно. Никто не цеплял за живое. До тебя. Последние два слова повисли в воздухе, тихие, но от этого ещё более весомые. Юнги отвел взгляд, и его скулы слегка напряглись. — Не забивай себе голову, — пробормотал он. — Я же сказал, не разбирай. — Ладно, — сдался Намджун. — Тогда о чём? О погоде? — О магазине, — неожиданно резко сказал Юнги. — Пока я тут с тобой, сеть звонит моей матери. Предлагает арендовать наше здание. Под их детский отдел. Разговор резко сменил плоскость, вернувшись в колею болезненной реальности. Намджун почувствовал, как сжимается желудок. — И что вы…? — Мать в панике, бабка ревет, дед говорит, что лучше сдохнуть. А я смотрю на цифры. И понимаю, что если не отдать — мы закопаемся в долгах с головой. А если отдать… — он замолк, сжав челюсти. — Это конец. Всему, что они строили. — Может, это и есть выход? — осторожно предложил Намджун, забыв на секунду о своей «неопределённости». Его рациональный ум уже анализировал: стабильный доход, отсутствие долгов, свобода. — Сдать помещение. Получить возможность начать с чистого листа. А ты мог бы наконец подумать о себе. Об учёбе. О переезде. Юнги резко встал, задев стол. Чашка звякнула о блюдце. — О переезде? В твой уютный городок, чтобы ты мог обо мне заботиться? — его голос зазвенел старой, знакомой горечью. — Это не выход, Намджун. Это капитуляция. И предательство. Подпись под тем, что они проиграли. — Но это практично, — настаивал Намджун, тоже поднимаясь. — Иногда нужно отпустить то, что уже умерло, чтобы выжить самому! — Легко говорить «отпустить», когда это не твоё! — Юнги почти крикнул, и в его глазах блеснули слёзы ярости и беспомощности. — Не твоя память в каждом кирпиче! Не твои родители! Я подумаю. Но не потому, что ты так мудро советуешь. Просто потому что другого выхода, похоже, и правда нет. Юнги стоял, сжав кулаки, его плечи напряжённо поднялись к ушам. Он был похож на раненого зверя, загнанного в угол. Слова, казалось, ещё вибрировали в воздухе между ними, острые и тяжёлые. Намджун не думал. Его тело среагировало раньше разума. Он сделал шаг вперёд, преодолевая разделявшее их пространство, и просто обнял Юнги. Обнял крепко, чувствуя, как напряжённое тело сначала вздрогнуло, застыло в сопротивлении, а потом медленно, мучительно начало обмякать. Намджун прижался щекой к его виску, чувствуя под губами прохладную кожу и прядь, пахнущих его же шампунем волос. Он оставил там лёгкий, едва ощутимый успокаивающий поцелуй. — Я понимаю, — тихо прошептал он ему прямо в ухо, голос был низким и ровным. — Понимаю, что это твоё. Что это больно. Но другого варианта уже нет, Юнги. И он был бы, даже если бы этой сети не существовало. Рано или поздно всё равно пришлось бы что-то менять. Всё заканчивается. Или перерождается. Юнги не ответил. Он просто стоял, и его дыхание, сначала прерывистое и злое, постепенно выравнивалось, становясь глубже. Он не обнял Намджуна в ответ, но и не оттолкнул. Просто позволил себя держать. — Тебе не нужно бросать их в самый сложный момент, — продолжал Намджун, его руки лежали на спине Юнги, ощущая под тонкой тканью толстовки лопатки и позвоночник. — Помоги им пройти через это. Закройте магазин вместе. Разберитесь с долгами. Сделайте это достойно. А уже потом думай о себе. Я… — он замялся, но слова вышли твёрдо. — Я готов ждать. Если ты позволишь. Юнги медленно, очень медленно выдохнул. Весь его пыл, вся ярость, казалось, вышли с этим воздухом, оставив лишь пустую, звонящую усталость. — Ладно, — прошептал он, и это слово было таким тихим, что его почти не было слышно. — Ладно. Ты прав. Просто… черт, как же всё это ненавижу. Он наконец отстранился, но не резко. Его глаза были сухими, но красными по краям. Он не смотрел на Намджуна, уставившись куда-то в пол. — Помочь пройти через это… — повторил он, словно примеряя фразу. — Да. Наверное, это единственное, что остаётся. Он поднял взгляд, и в нём теперь читалась не злоба, а решимость. Горькая, выстраданная, но решимость. — Я поеду. Мне нужно с ними поговорить. Спокойно. Без криков. Намджун кивнул, чувствуя странное облегчение, смешанное с новой, тихой тревогой. — Позвонишь? Когда… когда решишь что-то? — Позвоню. Больше они ничего не говорили. Просто стояли в прихожей, и тишина теперь была не враждебной, а уставшей, но мирной. Юнги в последний раз кивнул, поправил бомбер и вышел. Намджун не провожал его до метро. Он просто закрыл дверь, поняв, что сделал всё, что мог.