Мятная макушка

Прошло несколько недель. Не то чтобы Намджун отсчитывал дни, просто привычные городские ритмы теперь были подёрнуты лёгкой, постоянной тревогой ожидания. Он не звонил первым. Он дал слово ждать и держал его. Но каждый вечер его телефон лежал на столе рядом, а не в другой комнате. Первым знаком стал поздний ночной звонок. Не видео, просто голос, хриплый от усталости. — Долги, — сказал Юнги без предисловий. — Переговорил с банком. Реструктуризация. Буду платить, но хоть не задохнусь сразу. Продал часть старого оборудования из магазина. Вышло больше, чем думал. Намджун слушал, лёжа в темноте, и улыбка сама растягивала его губы. — Это хорошо. Очень хорошо. — Да, — коротко бросил Юнги и сбросил звонок. Потом пришло сообщение — просто фотография. Пустые, запылённые стеллажи в знакомом помещении с голубыми наличниками. Подпись: «Освобождается». Намджун не ответил словами. Отправил в ответ снимок своего окна с чашкой кофе на подоконнике. Процесс шёл медленно, болезненно, но шёл. Юнги иногда сбрасывал голосовые сообщения, обрывистые, как всегда. «Мать сегодня не плакала. Помогала разбирать коробки с книгами». «Дед ворчал, но сам отвёз часть игрушек в детский дом в райцентре. Сказал, пусть хоть кому-то радость будет». «Договор аренды подписали. Чёрт, какая же это тонна бумаг». Намджун слышал в его голосе не только усталость, но и странное, новое спокойствие. Скорее, облегчение от того, что решение принято и дело движется. И вот однажды, поздним вечером, когда за окном Намджуна уже зажглись огни, на экране телефона всплыл запрос на видео-звонок. Сердце Намджуна ёкнуло. Он поправил волосы, откашлялся и принял вызов. На экране появилось лицо Юнги. Он сидел в каком-то помещении с голыми стенами, явно не в его доме. Лицо было ясным. Глаза не бегали, а смотрели прямо в камеру. — Эй, — сказал он. — Эй, — улыбнулся Намджун. — Где это ты? — В райцентре. Снял на месяц комнатку. Пока тут всё улаживаю. И… — он немного поколебался, что было для него нехарактерно. — И вот. Камера задергалась, перевернулась, и Намджун увидел листы бумаги, прикреплённые к стене. Эскизы. Но не те, тайные, из бани. Эти были другими. Чёткими, смелыми, почти профессиональными. Здесь были и фантастические существа, и портреты, один очень напоминал деда Юнги, суровый, но с мягкими глазами. И бабочки. Много бабочек. Вырывающиеся из книг, из трещин в бетоне, из ладоней. — Это… — начал Намджун, и слова застряли в горле. — Да, — просто сказал голос за кадром. Камера вернулась к лицу Юнги. Он смотрел чуть в сторону, будто стесняясь. — Набросал. Пока всё тут. И я нашёл студию. В городе. Вернее, не студию, а мастерскую. Тату-салон. Хозяин - нормальный мужик, посмотрел мои работы. Говорит, если подтяну анатомию и технику, возьмёт учеником. Не оплачиваемо сначала, но это шанс. Намджуна распирало от чувства, которое он не мог назвать. Это была гордость. Глубокая, тёплая, почти болезненная гордость. — Юнги, это прекрасно, — выдохнул он, и его голос прозвучал искренне, без тени сомнения. — По-настоящему. Я так рад за тебя. Юнги наконец посмотрел в камеру, и в уголках его глаз собрались мелкие морщинки от сдержанной, почти неуловимой улыбки. — Да ну, не раньше времени. Ещё ничего не получилось. — Получилось, — твёрдо сказал Намджун. — Самое сложное уже позади. Ты решился. Ты движешься. На экране Юнги пожал плечами, но та сдержанная улыбка не сошла с его губ. — Ладно, ладно. Покажи ещё что-нибудь, — попросил Намджун, ему вдруг страшно захотелось видеть больше, впитывать каждую деталь этого нового, рождающегося мира. Юнги поколебался секунду, затем снова перевернул камеру. Он водил ею по стене, комментируя обрывисто: — Вот это набросок для полноценного рукава. Хочу сделать кому-нибудь, когда научусь. А это эх, чушь, просто мысли в линиях. Камера остановилась на одном из изображений. Абстрактная, но невероятно динамичная композиция, стая птиц, вырывающаяся из геометрического хаоса линий, будто разрывающая сеть. — Вот это — Намджун прищурился, всматриваясь. — Это мощно. Смотрилось бы здорово, например, на рёбрах. На экране наступила тишина. Потом камера снова дернулась, и в объектив попало лицо Юнги. Он смотрел куда-то в сторону, в раздумьях, его брови были слегка сведены. Потом, не говоря ни слова, он отложил телефон так, чтобы камера захватывала его по грудь. Намджун увидел голые стены комнаты и силуэт Юнги. И тогда Юнги взял тот самый эскиз со стеной. Медленно, не глядя в камеру, он потянул за край своей простой чёрной футболки и стянул её через голову. Движение было резким, привычным. Он оказался по пояс без одежды, и Намджун невольно задержал дыхание. Он видел не просто торс. Он видел холст. Бледную кожу, уже украшенную парой небольших, старых татуировок выше левого соска, тонкие рёбра, проступающие под кожей. Юнги поднёс лист с эскизом к своему боку, прикрывая нижние рёбра. Птицы, казалось, взлетали прямо с его кожи. Он повернулся немного, оценивая что-то в отражении в тёмном окне за камерой, и его губы тронула та самая, хитрая, односторонняя усмешка. Наступила пауза. Густая, звонкая, наполненная мерцанием экрана и едва слышным дыханием из динамика. Юнги не сразу надел футболку. Он присел, поставив телефон ближе, и его взгляд, пристальный и тёмный, был устремлён прямо в камеру, будто пытался прочесть реакцию Намджуна через сотни километров проводов и вышек сотовой связи. Потом он медленно провёл ладонью по своему ребру, как будто смахивая невидимую пыль, и его пальцы скользнули по тому самому шраму. — Ну и? — его голос прозвучал тихо, но отчётливо, без тени прежней усмешки. — Профессиональная оценка завершена. А личная? Намджун почувствовал, как по спине пробежали мурашки. — Личная? — его собственный голос показался ему странно высоким. — Да. Что думает не критик, а… зритель. О холсте. Намджун сглотнул. Его перфекционистский мозг лихорадочно искал безопасные, красивые слова. Но язык, будто отключившись от мозга, выдал что-то более прямое: — Думаю, что… хотел бы видеть его ближе. — Ближе, — повторил он, и его рука снова легла на грудь, но теперь уже не для демонстрации, а как будто следуя за чьим-то невидимым прикосновением. Большой палец провёл по соску, медленно, почти небрежно, и Намджун увидел, как тот под пальцем набухает, твердеет. — Насколько ближе, Намджун? Достаточно, чтобы чувствовать тепло? Или чтобы оставить след? Он не сводил глаз с камеры, и его взгляд был таким же физическим, как если бы он касался кожи Намджуна. Его другая рука исчезла за нижним краем кадра. Плечо слегка дёрнулось. — Я тут вспомнил в прошлый раз, — продолжил Юнги, и его голос стал ниже, гуще, с лёгкой, едва уловимой хрипотцой. — Как ты дрожал. Как ты старался всё сделать правильно. А знаешь, что было самым правильным? Намджун не мог отвести взгляда. Он сидел, заворожённый, чувствуя, как собственное тело отзывается на этот тихий, хриплый голос и то, что он подразумевал. — Что? — прошептал он. — То, что ты перестал спрашивать, — Юнги выдохнул, и его веки на мгновение прикрылись. Камера дрогнула, когда его тело слегка выгнулось. — И просто делал. Мне сейчас интересно что бы ты делал, если бы был здесь. Куда бы ты приложил ладонь сначала. Это был уже не вопрос. Это было руководство к действию. Намджун почувствовал жар внизу живота, тупое, настойчивое желание. Он видел, как мышцы на животе Юнги напрягаются, как его дыхание становится чуть более прерывистым. — Я бы… — голос Намджуна окончательно сорвался. Он облизал пересохшие губы. — Я бы начал с этого шрама. Чтобы показать, что он не портит ничего. Что он часть тебя. На экране Юнги издал короткий, сдавленный звук, похожий на стон. — Хороший старт, — прошипел он. — А потом? — Потом рёбра. Чтобы почувствовать, как ты дышишь. А потом… — Намджун замолчал, смелость вдруг покинула его. — Говори, — потребовал Юнги, и это было приказанием. Его рука двигалась под кадром быстрее. — Потом живот. И ниже, — выпалил Намджун, закрывая глаза, но всё равно видя перед собой образ, бледную кожу, тени между рёбер, шрам, линию джинсов, низко сидящих на бёдрах. Он услышал резкий, обрывистый выдох. Потом долгое, тяжёлое молчание, нарушаемое только частым дыханием. Когда Намджун открыл глаза, Юнги смотрел на него, и его лицо было искажено уже не насмешкой, а чистым, неподдельным желанием. Его губы были приоткрыты, глаза блестели в тусклом свете комнаты. — Чёрт, — хрипло выругался он. — Ты… Я сейчас… Доволен? Добился своего, Намджун? — Нет, — честно ответил Намджун, чувствуя, как его собственные руки сжимают простыни. — Я не там, где должен быть. Ещё один стон, на этот раз громче. Юнги откинул голову назад, обнажив длинную линию горла. Камера на мгновение метнулась вверх, показав потрескавшуюся штукатурку на потолке дешёвой съёмной комнатки, а потом снова поймала его искажённое лицо нарастающим, неконтролируемым наслаждением. Оно было прекрасным именно в этой потере контроля, в том, как он позволял себе быть уязвимым. Его свободная рука исчезла из кадра, но по тому, как напряглись мышцы его плеча и предплечья, по резким, отрывистым движениям было ясно, чем он занят. Дыхание стало рваным, свистящим. — Нам… Джун… — его имя вырвалось хриплым шёпотом, больше похожим на стон, на мольбу и упрёк одновременно. Намджун не мог пошевелиться. Он был пригвождён к месту этим зрелищем, этим голосом. Его собственная рука сжала сквозь ткань штанов своё возбуждение, но это было лишь слабое, жалкое эхо того, что происходило там, за экраном. Он чувствовал себя и участником, и вуайеристом, и это смешение ролей сводило с ума. — Я здесь, — прошептал он в ответ, хотя знал, что его почти не слышно. — Я с тобой. Кажется, Юнги всё же уловил. Или просто дошёл до точки невозврата. Его тело резко выгнулось, мышцы живота и груди напряглись до каменной твёрдости. Губы сомкнулись, чтобы заглушить крик, но низкое, сдавленное мычание всё равно вырвалось наружу, наполнив динамик Намджуна вибрацией, от которой по коже побежали мурашки. Глаза Юнги закатились, веки сомкнулись, и на мгновение он замер в этой кульминационной гримасе. Потом наступил обвал. Он рухнул со стула, как тряпичная кукла, грудная клетка вздымалась, ловя воздух. Телефон, выскользнув из ослабевшей руки, упал на что-то мягкое, возможно, на колени или на кровать. Кадр замер, показывая теперь потолок под странным углом и часть его обнажённого торса, покрытого тонкой плёнкой пота, блестевшей в тусклом свете. Тишина. Нарушаемая только тяжёлым, постепенно успокаивающимся дыханием Юнги. Далекий гул машин за окном. Потом послышался шорох, камера закачалась, и в объектив снова попало его лицо. Оно казалось другим без привычной маски цинизма или ярости. Волосы были влажными и растрёпанными и взгляд его был мутным, отрешённым. — Чёрт, — выдохнул он наконец, и голос звучал хрипло, как наждачная бумага. — Ты… это был нечестный приём. Намджун, всё ещё пытаясь совладать с собственным дыханием и пульсом, выдавил из себя слабую улыбку. — Я ничего не делал. Ты сам начал. — Начал? Я просто показал эскиз, — Юнги провёл ладонью по лицу, и его пальцы слегка дрожали. — Это ты превратил его в руководство к действию. Своими тихими, правильными словами. Он помолчал, глядя куда-то в сторону от камеры, словно собираясь с мыслями. — Я весь липкий. И чувствую себя глупо. — Не глупо, — быстро сказал Намджун, и его голос прозвучал неожиданно твёрдо. — Настояще. Это было так горячо. Юнги медленно перевёл на него взгляд. — «Настояще», — повторил он без интонации. Потом вздохнул. — Ладно. Всё. Батарейка у телефона, да и у меня, похоже, тоже на нуле. Я спать. Он не сказал «до свидания» или «спокойной ночи». Просто сидел, смотря в камеру, как будто ожидая чего-то ещё. Или не решаясь оборвать эту тонкую, только что созданную нить. — Спи, — тихо сказал Намджун. — Я буду здесь. Юнги кивнул, один раз, почти незаметно. Потом его рука потянулась к экрану. Связь прервалась не резко, а как будто изображение медленно растворилось в темноте. Намджун откинулся на подушки, выдохнув воздух, которого, казалось, не хватало всю последнюю минуту. Он предвкушал. И впервые за долгое время будущее не казалось ему пугающей пустотой. Оно мерцало, как экран только что отключённого телефона в темноте, обещая продолжение.