Между масок

Утро встречало её серым, тяжёлым небом. Маринетт лежала в кровати, глядя в потолок, и чувствовала, как каждая клетка тела наполнена свинцовой усталостью. Рядом, на подушке, спала Тикки, время от времени вздрагивая во сне. «Ещё один день, — подумала Маринетт. — Ещё один день притворяться, что я в порядке». Она ненавидела это чувство. Ненавидела необходимость каждое утро надевать не просто одежду, а маску нормальности. Улыбаться маме за завтраком. Отвечать на сообщения в групповом чате. Делать вид, что мир не рухнул, а просто... немного накренился. — Маринетт, дорогая, ты опоздаешь в школу, — голос мамы донёсся из кухни. — Иду, — ответила она механически. Тело двигалось само. Душ, одежда, рюкзак. Автоматические действия, не требующие участия мозга. Она смотрела на себя в зеркало и видела незнакомку. Синяки под глазами, потухший взгляд, искусственная улыбка, которую она репетировала, чтобы не пугать родителей. «Кто ты?» — спросила она своё отражение. Оно не ответило.

***

Коридоры гудели голосами одноклассников, и каждый звук отдавался болью в висках. Маринетт чувствовала себя аквариумной рыбкой, за которой наблюдают со всех сторон. Каждый взгляд казался оценивающим. Каждый шёпот — направленным на неё. Они проходили мимо, даже не замечая, что она слышит. Или замечая? Маринетт уже не понимала, где реальность, а где паранойя. Социофобия, о которой она старалась не думать раньше, теперь захлёстывала с головой. Раньше у неё была отдушина — она могла стать Леди Баг, сильной и уверенной. Там, на крышах, она была кем-то другим. Кем-то, кто не боится. На большой перемене Аля поймала её у выхода из столовой. — Мари, стой. Маринетт замерла, не оборачиваясь. Пальцы судорожно сжали лямку рюкзака. — Что? — Не «что», а «как ты?» — Аля обошла её и встала напротив, загораживая путь. В её карих глазах было столько тревоги, что у Маринетт сжалось сердце. — Ты меня пугаешь. Ты ничего не ешь, почти не спишь, на уроках молчишь. Мы с Розой и Милен гадаем, что случилось, но никто не решается спросить. Кроме меня. — Аля, пожалуйста... — Маринетт отвела взгляд. — Не надо. — Не надо чего? Беспокоиться о лучшей подруге? — Голос Али дрогнул. — Мари, мы дружим сто лет. Я видела тебя влюблённой, разбитой, счастливой, безумной. Но такой... такой потерянной я тебя ещё не видела. Что происходит? Правда рвалась наружу. Она физически чувствовала, как слова скапливаются в горле, готовые выплеснуться. «Я не могу никому рассказать, потому что если расскажу — подвергну опасности всех вас». Но вместо этого она сказала: — Я не могу. — Не можешь что? — Не могу говорить об этом. — Маринетт подняла глаза, и Аля увидела в них такую глубину боли, что отшатнулась. — Пожалуйста, Аля. Я люблю тебя. Ты моя лучшая подруга. Но сейчас... сейчас мне нужно, чтобы меня оставили в покое. Просто... дай мне время. — Сколько времени? — тихо спросила Аля. — Месяц? Год? Пока ты совсем не исчезнешь? — Я не исчезну. — Маринетт выдавила подобие улыбки. — Я обещаю. Просто... сейчас я не могу быть той Маринетт, которую ты знаешь. Я даже не знаю, кто я теперь. Она обошла подругу и ушла, чувствуя спиной её взгляд. Каждый шаг отдавался в груди глухой болью. Она только что оттолкнула человека, который был рядом с ней всегда. И это было необходимо. Потому что ложь душила её, а правда была слишком опасна.

***

В ту ночь она не могла уснуть. Тикки сидела на подоконнике, глядя на луну. Маринетт лежала, уставившись в тёмный потолок, и думала. «Леди Баг не врёт. Леди Баг защищает. Леди Баг сильная». Эти мысли крутились в голове, как заевшая пластинка. «А Маринетт... Маринетт врёт всем, кого любит. Маринетт слабая. Маринетт не может даже посмотреть в глаза собственным друзьям». Она села на кровати, обхватив колени. — Тикки? — Да, Маринетт? — А что, если... — она замолчала, не в силах произнести это вслух. — Что, если? — Тикки подлетела ближе, её большие глаза светились в темноте. — Что, если мне не возвращаться? — выдохнула Маринетт. — В смысле... не возвращаться к Маринетт. Остаться Леди Баг навсегда. Забыть про школу, про друзей, про всё. Просто... быть той, кто не врёт. Той, кто сильная. Тикки замерла. Впервые за всё время их знакомства Маринетт увидела в глазах квами настоящий страх. — Маринетт... ты не можешь так думать. — Почему? — в её голосе прорезалась горечь. — Подумай, Тикки. Леди Баг не нужно врать подругам. Леди Баг не нужно ходить в школу и делать вид, что её сердце не разбито. Леди Баг не нужно смотреть на Адриана каждый день и притворяться, что она ничего не знает. Леди Баг просто... есть. И этого достаточно. — Это не так, — Тикки прижалась к её щеке. — Леди Баг — это ты. Без Маринетт не было бы Леди Баг. Твоя доброта, твоя смелость, твоё чувство справедливости — всё это идёт оттуда. Из твоего сердца. Из сердца Маринетт. — Но Маринетт — это та, кто постоянно врёт! — выкрикнула она и тут же прикрыла рот рукой, боясь разбудить родителей. — Я не переношу ложь, Тикки. Ты знаешь. Я всегда за правду. А теперь я вру всем и каждому. Маме говорю, что всё хорошо. Але говорю, что мне нужно пространство, когда на самом деле мне нужна она, но я не могу её подпустить. Адриану... — её голос сорвался. — Адриану я вру каждую секунду, что мы не знаем друг друга, хотя я знаю о нём всё. Я видела его боль, его отчаяние, его нежность. И я молчу. Я лгу своим молчанием. Она сжалась в комок. — Я превратилась в то, что ненавижу. В ходячую ложь. И я не знаю, как из этого выбраться. Тикки обняла её так крепко, как только могла. — Я устала притворяться, — прошептала она. — Притворяться, что я не знаю, кто он. Притворяться, что я не люблю его до безумия в обоих обличьях. Притворяться, что я сильная. Что я справлюсь. — Ты справляешься, — Тикки прижалась к её щеке. — Каждый день. Это не притворство. Это мужество. — Это трусость, — горько усмехнулась Маринетт. — Я боюсь, что если перестану притворяться, весь мир увидит, какое я ничтожество. — Маринетт Дюпен-Чен, — голос Тикки стал строже, — ты не ничтожество. Ты герой. Ты носишь груз, который сломал бы любого другого. Ты хранишь тайну, которая тяжелее любого заклинания. И ты всё ещё здесь. Всё ещё борешься. Всё ещё любишь. Это не слабость. Это величайшая сила. — Но Маринетт так больно, — прошептала девушка. — Маринетт чувствует слишком много. Маринетт боится, что все узнают, какая она на самом деле. Маринетт не знает, как жить с этой тайной. А Леди Баг... она просто действует. У неё есть цель. Она знает, что делать. — Леди Баг знает, что делать, потому что Маринетт даёт ей сердце, — возразила Тикки. — Ты не можешь спрятаться в костюме навсегда. Там, под маской, всегда будешь ты. И все твои боли останутся с тобой. Маринетт открыла глаза и посмотрела на свою квами. Маленькое существо смотрело на неё с такой верой, что на секунду ей показалось: возможно, она действительно не так уж плоха. — Спасибо, Тикки, — прошептала она. — Я не знаю, что бы без тебя делала. — Ты бы справилась, — улыбнулась квами. — Потому что ты сильная. Даже когда тебе кажется, что это не так. Маринетт закрыла глаза. Она представила это: навсегда остаться в красном костюме. Никакой школы. Никаких подруг, которые волнуются. Никакого Адриана, от одного взгляда которого сердце разрывается на части. Только миссии, только битвы, только чистый, ясный долг. Звучало как рай. И как ад одновременно.

***

Дни сливались в один бесконечный серый поток. Она перестала отвечать в общем чате. Перестала ходить на встречи с подругами после школы. Даже родители, обычно занятые своей пекарней, начали обмениваться тревожными взглядами за её спиной. Аля оставила её в покое. Как и просила Маринетт. Но это «оставление в покое» было хуже любых расспросов. Потому что означало, что Аля сдалась. Что даже лучшая подруга не знает, как к ней подступиться. Иногда Маринетт ловила взгляд Али в классе — полный боли и непонимания. И отворачивалась первой. Потому что если бы она встретилась с ней глазами, то, возможно, не выдержала бы. Роза пыталась подойти с конфетами и объятиями. Милен оставляла на парте записки с добрыми словами. Даже Хлоя, проходя мимо, бросила что-то язвительное, но в её голосе Маринетт почудилась обеспокоенность. Или это играло воображение? Все видели, что с ней что-то не так. Но никто не знал, что именно. И эта изоляция среди людей была самым страшным наказанием. «Я окружена людьми, которые меня любят, — думала она, сидя на задней парте и глядя в окно. — И я никогда не была так одинока». Она так больше не могла жить.

***

На следующий день в школе произошло маленькое чудо. На большой перемене Аля сидела на своём обычном месте, уткнувшись в телефон, когда перед ней упала записка. Она подняла глаза и увидела Маринетт, которая стояла в двух метрах, сжимая руки так, что побелели костяшки. На записке было: «Я не могу рассказать тебе всё. Но я могу рассказать часть. Если ты всё ещё хочешь слушать». Аля посмотрела на подругу. В её глазах стояли слёзы — слёзы облегчения, боли и надежды одновременно. — Иди сюда, — сказала она тихо, и Маринетт, споткнувшись на ровном месте, рухнула в её объятия. — Прости меня, — шептала Маринетт, уткнувшись в плечо подруги. — Прости, что отталкивала. Прости, что молчала. Я просто... я не знала, как. — Тсс, — Аля гладила её по голове, как в детстве. — Всё хорошо. Ты здесь. Это главное. — Я не могу рассказать всего, — повторила Маринетт, отстраняясь и вытирая слёзы. — Но я постараюсь рассказать то, что могу. Если ты... если ты готова слушать. Аля взяла её за руки. — Я готова. Всегда была готова. Только, Мари... — она улыбнулась сквозь слёзы. — Можно мы сначала съедим по круассану? А то у меня живот сводит от голода и переживаний. Маринетт фыркнула, а потом рассмеялась. Впервые за долгое время — искренне, от души. — Да, — сказала она. — Давай съедим по круассану. А потом... потом я попробую объяснить. В груди Маринетт затеплилось что-то тёплое. Не надежда — скорее крошечный огонёк, который говорил: даже в самой глубокой тьме есть те, кто готов держать тебя за руку. А остальное... остальное придёт. Или нет. Но даже если нет — она не одна. И это уже победа.