Между масок

После того разговора с Алей в школьном дворе что-то сдвинулось. Маринетт не стало легче — нет, боль никуда не делась, тайна по-прежнему давила на грудь тяжёлым камнем. Но появилась крошечная трещина в стене, которую она возвела вокруг себя. Сквозь эту трещину просачивался свет. — Ты только не думай, что я теперь всё про тебя знаю, — сказала Аля, когда они сидели на скамейке в парке после школы. — Я понимаю, что ты многое не можешь рассказать. И не расскажешь. Наверное, никогда. — Она посмотрела на подругу с той особенной Алинской прямотой, которая всегда выбивала почву из-под ног. — Но я хочу, чтобы ты знала: мне не нужны все твои секреты, Мари. Мне нужна ты. Маринетт сглотнула ком в горле. — Я... я встречаюсь с одним парнем, — начала она осторожно, выстраивая историю, которая была достаточно близка к правде, чтобы не врать, и достаточно далека, чтобы не выдать себя. — Мы не можем быть вместе по... по разным причинам. Очень серьёзным. И это разрывает мне сердце. — Он тебя обижает? — в глазах Али вспыхнул боевой огонёк. — Нет! То есть... не специально. — Маринетт запуталась в собственных словах. — Мы оба виноваты. Мы пытались быть вместе, но... у нас не получилось. И теперь я не знаю, как смотреть на него. Как быть рядом. — Это кто-то из школы? — Аля прищурилась. — Я не могу сказать. — Адриан? Маринетт дёрнулась так, что чуть не упала со скамейки. — Что? Нет! С чего ты... — Ладно-ладно, — Аля подняла руки, но в глазах её плясали чертики. — Не буду давить. Но если это он... Мари, он тоже ходит сам не свой. Вы оба страдаете. Может, вам просто поговорить? — Мы не можем, — выдохнула Маринетт. — Пока не можем. Но... спасибо, Аля. Правда. Они обнялись, и впервые за долгое время Маринетт почувствовала, что дышать стало чуточку легче.

***

Маринетт впервые за долгое время уснула спокойно. Не провалилась в тяжёлое забытьё, полное кошмаров, а именно уснула — глубоко, без сновидений, словно кто-то выключил рубильник в её обесточенном мозгу. Тикки, свернувшись клубочком на подушке, слушала ровное дыхание хозяйки и улыбалась во сне. Утром Маринетт проснулась с ощущением, что мир чуть-чуть сдвинулся с мёртвой точки. Солнце пробивалось сквозь шторы, и это было непривычно — последние недели она видела только серое небо. «Сегодня будет другой день», — подумала она, садясь на кровати. В груди всё ещё ныла тупая боль, но теперь рядом с ней сидел крошечный огонёк — знание, что она не одна. Что Аля знает хотя бы часть правды. Что её не отвергли, не осудили, не отвернулись. Она посмотрела на бархатную коробочку с розой, стоящую на полке. Красный шёлк тускло мерцал в утреннем свете. — Я справлюсь, — прошептала она. — Надо только делать маленькие шаги. Тикки завозилась, приоткрывая один глаз. — Доброе утро, Маринетт. Ты хорошо спала. — Да, — улыбнулась девушка. — Впервые за долгое время. — Это хорошо. — Тикки потянулась и взлетела. — Значит, разговор с Алей пошёл на пользу. — Пошёл. — Маринетт встала и подошла к окну. — Я всё ещё боюсь. Всё ещё не знаю, как жить дальше. Но... кажется, перестала тонуть.

***

Адриан заметил перемену в Маринетт на следующий же день. Она всё ещё была бледной, всё ещё избегала его взгляда. Но в её движениях появилось что-то новое. Меньше дрожи. Меньше желания провалиться сквозь землю. Он поймал себя на том, что снова смотрит на неё. Это стало навязчивой идеей — следить за ней краем глаза, отмечать каждую мелочь. Как она поправляет волосы. Как кусает губу, обдумывая ответ. Как её пальцы выстукивают по парте нервный ритм. «Прекрати, — приказывал он себе. — Ты её мучаешь. Ты — причина её страданий. Оставь в покое». Но сердце не слушалось. На большой перемене он увидел, как она стоит у окна в пустом коридоре, глядя на улицу. Одна. Такая хрупкая, что, казалось, ветер может сломать её пополам. Ноги сами понесли его к ней. — Маринетт. Она вздрогнула, но не обернулась. — Адриан. — Можно... можно поговорить? — Мы говорим. Он обошёл её и встал напротив, загораживая свет. Теперь она не могла смотреть в сторону — только на него или в пол. Она выбрала пол. — Я... я волнуюсь за тебя, — сказал он тихо. — Ты в последнее время... ну, ты сама не своя. — Это не твоё дело. — Знаю. — Он сжал кулаки, борясь с желанием дотронуться до её плеча. — Знаю, что не моё. Но ты моя подруга, Маринетт. Или была. И я не могу просто смотреть, как ты... исчезаешь. Она подняла глаза. В них было столько боли, что у него перехватило дыхание. — Ты прав, Адриан. Ты не можешь. Потому что ты не знаешь, что происходит. Ты не знаешь, через что я прохожу. И я не могу тебе рассказать. — Она сглотнула. — Но я обещаю тебе... когда буду готова, я поговорю с тобой. Честно. Всё, что смогу. — Когда? — Не знаю. — Она покачала головой. — Может, никогда. Может, завтра. Я не знаю. Он смотрел на неё и видел перед собой не ту Маринетт, что вечно спотыкалась и заикалась рядом с ним. Видел кого-то сильного, сломленного, но всё ещё борющегося. — Я подожду, — сказал он. — Сколько нужно. И если тебе что-то понадобится — я рядом. Всегда. Она слабо улыбнулась — впервые за долгое время. — Спасибо, Адриан. Правда. Он кивнул и отошёл, давая ей пространство. Но в груди разливалось тепло. Она не оттолкнула его окончательно. Она обещала поговорить. Это уже что-то.

***

Прошло три дня. Маринетт слегла с температурой. Она чувствовала это приближение — ломоту в костях, тяжесть в голове — но продолжала ходить в школу, продолжала улыбаться, продолжала делать вид, что всё в порядке. Организм не выдержал. Утром четвёртого дня она не смогла встать с кровати. Голова раскалывалась, горло драло, а каждое движение отдавалось пульсирующей болью в висках. — Маринетт, ты вся горишь! — мама приложила ладонь к её лбу и тут же отдёрнула. — В постель! Немедленно! В школу сегодня не идёшь. — Но у меня контрольная... — попыталась возразить Маринетт, но голос сорвался в хрип. — Никаких контрольных. Лежи. Мама принесла таблетки, чай с малиной, укрыла вторым одеялом и ушла в пекарню, наказав звонить, если станет хуже. Маринетт осталась одна. Тело горело, мысли путались. Она проваливалась в сон и выныривала из него, не понимая, где реальность, а где бред. В одном из таких полузабытых состояний она увидела Тикки. — Тебе нельзя превращаться сегодня, — серьёзно сказала квами. — Ты слишком слаба. — А если атака? — Если будет атака, я позову. Но обещай, что не будешь сильно геройствовать. Маринетт кивнула и снова провалилась в сон.

***

Ночью атака случилась. Тикки разбудила её настойчивым писком. — Маринетт! Монарх! На площади Бастилии! Маринетт села на кровати, и комната поплыла перед глазами. Голова кружилась, горло саднило, но долг звал. — Тикки, превращай. — Маринетт, будь осторожна! — Знаю. Я смогу. Она с трудом встала, чувствуя, как каждый мускул протестует против движения. Йо-йо в руках казалось невероятно тяжёлым. Но она выпрыгнула в окно и полетела. Бой был коротким, но изматывающим. Акума вселилась в уличного торговца, который разозлился на полицейских. Леди Баг двигалась на автомате, едва соображая, что делает. Кот Нуар прикрывал её, и несколько раз она ловила его обеспокоенный взгляд. — Ты в порядке? — крикнул он, отбивая атаку. — В полном! — соврала она. Когда акума была очищена, Леди Баг покачнулась и чуть не упала с крыши. Кот подхватил её за секунду до того, как она потеряла равновесие. — Ты вся горишь, — его голос дрогнул. — У тебя жар! — Всё нормально, — попыталась высвободиться она, но ноги подкосились. — Ничего не нормально. — Он подхватил её на руки, и она не нашла сил сопротивляться. — Ты идёшь домой. Немедленно. — Кот, я... — Молчи. Просто молчи. Он нёс её по крышам, прижимая к себе так бережно, словно она была сделана из стекла. Маринетт прикрыла глаза, чувствуя тепло его тела сквозь костюм. Даже больная, даже в полуобморочном состоянии, она ощущала, как сильно любит его. — Где тебя высадить? — спросил он, когда они оказались в безопасном районе. — Где ты обычно перевоплощаешься? Она назвала адрес — место между домов, где проходила канализация: там можно было незаметно приземлиться. Он опустил её на землю, но не отпустил сразу. — Леди Баг, — его голос был тихим и напряжённым. — Пожалуйста, береги себя. Я не могу... я не переживу, если с тобой что-то случится. Она посмотрела в его зелёные глаза — глаза Адриана, скрытые маской. — Обещаю, — прошептала она. — Я постараюсь. Он кивнул и исчез в темноте, а она, шатаясь, побрела к стене, посмотрела, не следит ли за ней кто. Опустилась в канализацию, перевоплотилась и вышла в другом месте. Девушка шаталась, но всё же дошла до дома, незаметно пробежав в свою комнату, чтобы никто не заметил её отсутствия. Температура скакала, силы иссякли. Маринетт лежала в постели, слушая, как за окном шумит дождь, и думала о том, что подвела всех. Аля писала каждый час. Роза скидывала смешные картинки. Милен желала выздоровления. Даже Хлоя прислала эмодзи с градусником — что от неё было подвигом. Но Адриан молчал. И это почему-то ранило больше всего.

***

Утром Адриан узнал, что Маринетт заболела. Нино сказал, что её нет в школе, и Аля волнуется. Сердце сжалось от тревоги. Он вспомнил, как вчера Леди Баг горела в его руках. Как она едва стояла на ногах. И теперь Маринетт тоже больна. «Совпадение», — подумал он привычно. Но в голову уже закрадывалась другая мысль. После уроков он поехал к пекарне. Он стоял у дверей пекарни Дюпен-Чэн с пакетом апельсинов и коробкой чая с малиной. Сердце колотилось где-то в горле. Дверь открыла мадам Чэн. Увидев его, она удивлённо приподняла брови. — Адриан? Какими судьбами? — Здравствуйте, мадам. — Он постарался улыбнуться самой обаятельной из своих улыбок. — Я узнал, что Маринетт заболела. Решил проведать. Можно? Женщина смотрела на него с таким выражением, что он на секунду испугался — сейчас захлопнет дверь. Но вместо этого она улыбнулась — тепло, по-матерински. — Какой заботливый молодой человек. Проходи. Она наверху, в своей комнате. Только предупреждаю: она не в духе и выглядит ужасно. — Не страшно, — ответил Адриан и почувствовал, как эти слова прозвучали слишком искренне. Комната Маринетт была именно такой, как он себе представлял: творческий беспорядок, эскизы на стенах, манекен в углу с недоделанным платьем. И сама Маринетт — бледная, растрёпанная, с красным от температуры лицом — сидела в кровати и смотрела на него круглыми глазами. — Адриан? — её голос был хриплым. — Ты что здесь делаешь? — Пришёл проведать больную подругу, — он поставил пакет на стул и сел на край кровати. — Ты как? — Плохо, — честно призналась она. — Но я выживу. Он улыбнулся. — Знаю. Ты сильная. Она отвела взгляд. — Зачем ты пришёл, Адриан? Правда? Он помолчал, собираясь с мыслями. — Потому что я волнуюсь. Потому что ты моя подруга. И потому что... — он запнулся. — Потому что я вижу, как тебе плохо. Ты сама не своя в последнее время. Ты похудела, почти не разговариваешь, смотришь в одну точку... Я не знаю, что случилось, но я хочу быть рядом. Если ты позволишь. Она посмотрела на него с удивлением. — Адриан, у тебя своих проблем хватает. — И что? — он усмехнулся. — У меня что, табличка «только свои проблемы» на лбу? Друзья для того и нужны, чтобы быть рядом, даже когда у самих всё плохо. Она отвела взгляд. — Я не знаю, смогу ли... говорить об этом. — Тогда не говори. — Он взял её руку. — Просто знай, что я рядом. Если захочешь поговорить — я выслушаю. Если захочешь молчать — я посижу рядом. Если захочешь, чтобы я ушёл — я уйду. Всё, что скажешь. Она посмотрела на их переплетённые пальцы. Его руки — такие же, как у Кота Нуара. Те же длинные пальцы, та же тёплая кожа. — Почему? — прошептала она. — Почему тебе есть до меня дело? — Потому что ты — моя подруга, — повторил он. — Потому что ты всегда была добра ко мне. Потому что... — он замялся. — Потому что в мире, где все чего-то от меня хотят, ты просто была рядом. Не ради фанатов, не ради отца, не ради выгоды. Ты просто... была. И я не хочу это потерять.

***

Они сидели в тишине, и эта тишина не давила. Дождь за окном превратился в лёгкую морось, и капли стекали по стеклу, рисуя причудливые узоры. Адриан всё ещё держал её за руку, и Маринетт думала о том, как странно устроен мир. Вот он — человек, которого она любит. Сидит на краю её кровати, смотрит на неё с тревогой и нежностью и понятия не имеет, что она знает его тайну. Что она видела его без маски. Что она слышала, как он признавался в любви Леди Баг, и сама же принимала эти признания. «Если бы ты знал, — подумала она. — Если бы ты только знал, кто я на самом деле». — О чём ты думаешь? — спросил он тихо. — О том, какие мы глупые, — ответила она честно. — Все эти годы рядом, а почти ничего друг о друге не знаем. — Я знаю достаточно, — возразил он. — Я знаю, что ты талантливая. Что твои эскизы лучше всех, что я видел. Что ты добрая до невозможности, даже когда тебе больно. Что ты готова отдать последнее тем, кого любишь. Она улыбнулась сквозь слёзы. — Откуда ты всё это знаешь? — Я смотрел, — просто ответил он. — Всё это время я смотрел на тебя. Просто... не понимал, что вижу. — А теперь понимаешь? — Начинаю. Они замолчали снова. Где-то внизу хлопнула дверь — родители вернулись из пекарни. Слышался приглушённый голос мамы, папин смех. — Твои родители... — сказал Адриан с какой-то тоской в голосе. — Они всегда такие? — Какие? — Тёплые. Настоящие. Она посмотрела на него и увидела в его глазах ту же боль, что чувствовала сама. Боль ребёнка, которого недолюбили. — Адриан, — она сжала его руку. — Ты можешь приходить сюда когда захочешь. Правда. Мои родители будут только рады. Им всё равно, что ты Агрест. Им важно, что ты мой друг. — Твой друг, — повторил он, пробуя слова на вкус. — Я бы хотел им быть. Настоящим. — А кто тебе мешает? Он посмотрел на неё долгим взглядом. — Я сам. Наверное. Я привык, что от меня всегда чего-то ждут. Что я должен быть идеальным. А с тобой... с тобой я не знаю, каким надо быть. — Любым, — ответила она. — Просто будь любым. Я не кусаюсь. Он улыбнулся — той настоящей улыбкой, которую она так любила. — Договорились.

***

Он приходил каждый день. Приносил суп, фрукты, книги, которые, по его мнению, могли её отвлечь. Сидел рядом, пока она спала, читал вслух, когда у неё болели глаза, рассказывал смешные истории с фотосессий, чтобы она улыбалась. Родители Маринетт были в восторге. — Какой прекрасный молодой человек! — шептала мама папе. — И так заботится о нашей девочке! — Ммм, — мычал папа, поглядывая на Адриана с одобрением. Они даже перестали стучать, заходя в комнату, и Маринетт ловила их многозначительные взгляды, полные надежды на скорую свадьбу. — Они нас уже женят, — пожаловалась она Адриану, когда мама в пятый раз «случайно» зашла с чаем и заговорщицки подмигнула. — Пусть, — улыбнулся он. — Мне нравится твоя семья. У вас так тепло... С каждым днём, проведённым рядом с ней, подозрения Адриана росли. Маленькие детали складывались в мозаику, которую он боялся собрать. Её привычка хмуриться, обдумывая ответ. Жест, которым она поправляла волосы, откидывая их за ухо. То, как она кусала губу, когда нервничала. Манера говорить о важных вещах — тихо, но твёрдо, словно каждое слово имело вес. Он видел всё это в Леди Баг. Каждую ночь. А теперь видел и здесь, в этой маленькой комнате, полной эскизов и шёлка.

***

На следующий день Адриан пришёл как обычно. С собой у него был ноутбук, толстая книга по истории Франции и коробка пирожных из лучшей кондитерской Парижа. — Это уже перебор, — сказала Маринетт, но пирожные приняла с радостью. — Мама будет в восторге. — Твоя мама и так от меня в восторге, — усмехнулся Адриан, усаживаясь за её рабочий стол. — Она когда меня сегодня встретила, чуть не расцеловала. — Она тебя и расцеловала. Я видела. — Ну, это Франция, тут целуются все. Они рассмеялись, и Маринетт поймала себя на мысли, что смеётся искренне. Впервые за долгие недели. Она устроилась на кровати с альбомом, Адриан разложил свои вещи на столе. Какое-то время они работали в тишине — только скрип карандаша по бумаге и стук клавиш ноутбука. — Что рисуешь? — спросил он, отрываясь от книги. — Посмотришь — и я убью тебя. — Ого. — Он поднял руки. — Сдаюсь. Не буду смотреть. — То-то же. — Она улыбнулась в альбом. Но через полчаса он всё же подошёл и заглянул через плечо. — Это же платье... — выдохнул он. — Маринетт, это потрясающе. На эскизе было вечернее платье цвета ночного неба — глубокий синий, переходящий в фиолетовый, с россыпью мелких камней, похожих на звёзды. — Ты правда так думаешь? — смутилась она. — Я правда так думаю. — Он присел на край кровати. — Это лучшее, что я видел в этом сезоне. А я видел много. — Ты просто друг, ты обязан так говорить. — Я просто человек, который знает толк в моде, — возразил он. — И я говорю тебе честно: это гениально. Она почувствовала, как щёки заливаются румянцем. Не от смущения — от гордости. От того, что Адриан Агрест, сын самого известного модельера Франции, назвал её работу гениальной. — Спасибо, — прошептала она. — Это тебе спасибо. — Он улыбнулся. — За то, что показываешь. Доверяешь. — С тобой легко, — призналась она. — Ты не врёшь. Даже когда говоришь комплименты. — Я вообще не умею врать, — вздохнул он. — Отец говорит, это мой самый большой недостаток. — Это не недостаток. Это дар. Он посмотрел на неё долгим взглядом. — Знаешь, Маринетт... ты единственная, кто говорит мне такие вещи. — Какие? — Которые заставляют думать, что я нормальный. Не идеальный, а просто... нормальный. Она протянула руку и коснулась его щеки. Совсем легко, едва заметно. — Ты нормальный, Адриан. Ты просто человек. Как и все мы. Он накрыл её руку своей. — Спасибо.

***

Так и повелось. Каждый день после школы Адриан приходил к Маринетт. Сначала под предлогом «проведать больную», потом — «помочь с домашним заданием», потом — уже без предлогов, просто потому что хотелось. Они сидели в её комнате, делали уроки, рисовали, слушали музыку, спорили о фильмах. Иногда просто молчали — и это молчание было самым ценным. Родители Маринетт светились от счастья. Мама постоянно пекла что-то вкусное и заглядывала под разными предлогами. Папа делал вид, что строг, но сам украдкой улыбался, глядя на них. — Мне нравится твоя семья... Тут... Очень хорошо, даже несмотря на то, что твои родители уже хотят устроить нам свадьбу. — У тебя дома холодно? Он замолчал, подбирая слова. — Не холодно. Пусто. Огромный дом, а я в нём один. Отец всё время работает. Иногда мне кажется, что если я закричу, никто не услышит. — Адриан... — Она взяла его за руку. — Ты всегда можешь кричать здесь. Мы услышим. Он посмотрел на неё с такой благодарностью, что у неё сжалось сердце. — Ты даже не представляешь, как много для меня значат эти слова. — Представляю, — тихо ответила она. — Очень хорошо представляю.

***

Прошла неделя. Маринетт окончательно выздоровела, но вечерние посиделки не прекратились. Они стали ритуалом — чем-то, чего оба ждали с нетерпением. Однажды, когда Адриан задержался допоздна, Маринетт предложила: — Оставайся. Завтра суббота, всё равно никуда не надо. — Твои родители не будут против? — Мои родители уже купили свечи для торта на нашу свадьбу. Они только за. Он рассмеялся. — Тогда остаюсь. Они сидели на кровати, пили чай и смотрели старый фильм. Дождь снова барабанил по крыше — в Париже начался сезон ливней. — Маринетт, — сказал Адриан в тишине, — можно спросить? — Ммм? — Ты... ты в порядке? Я имею в виду, правда в порядке? Не физически, а... внутри. Она замерла. — С чего ты спрашиваешь? — Я же вижу, — тихо ответил он. — Ты изменилась. Стала тише. Грустнее. Иногда смотришь в одну точку и будто уходишь куда-то далеко. Я не знаю, что случилось, но... мне кажется, ты носишь в себе что-то тяжёлое. Она отвела взгляд. — Ты прав. Ношу. — Хочешь поделиться? — Не могу, — прошептала она. — Прости. — Не извиняйся. — Он сжал её руку. — Просто знай, что я рядом. Если станет совсем невмоготу — я здесь. — Спасибо, Адриан. Они замолчали. Дождь стучал по крыше, и в этом стуке было что-то успокаивающее. — У меня тоже есть что-то тяжёлое, — вдруг сказал он. — То, чем я не могу ни с кем поделиться. — Тоже тайна? — Огромная. — Он усмехнулся. — Иногда мне кажется, что я разрываюсь на части. Между тем, кем я должен быть, и тем, кем я хочу быть. — И кем ты хочешь быть? — Собой, — просто ответил он. — Просто собой. Без масок, без обязательств, без вечной гонки за идеалом. Она посмотрела на него и в который раз подумала: «Если бы ты знал, что я видела тебя без маски. Что я знаю, какой ты настоящий». — Ты уже, — сказала она. — Просто... ты забыл, какой ты, когда никто не смотрит. Он вздрогнул. — Откуда ты... — Догадываюсь, — быстро сказала она. — Я тебя знаю, Адриан. Не модель Агреста, а тебя. Того, кто любит классическую музыку и боится темноты. Того, кто улыбается, даже когда больно. Тот настоящий — он никуда не делся. Он просто устал. Адриан смотрел на неё с таким выражением, будто видел впервые. — Ты... ты правда так думаешь? — Правда. Он молчал долго, очень долго. А потом сделал то, чего не ожидала ни она, ни он сам, — обнял её. Крепко, по-настоящему, уткнувшись лицом в её плечо. — Спасибо, — прошептал он. — Спасибо, что видишь. Она обняла его в ответ, чувствуя, как по щекам текут слёзы. Слёзы боли и облегчения одновременно. — Всегда, — ответила она. — Я всегда буду тебя видеть.

***

Ночь давно перевалила за полночь, когда Адриан начал клевать носом. — Ты засыпаешь, — заметила Маринетт. — Не-а, — соврал он и тут же клюнул носом снова. — Адриан, ложись спать. На кресле. Я разбужу утром. — Ммм... — пробормотал он, уже проваливаясь в сон. — Не храплю... — Знаю. Она укрыла его пледом, выключила свет и легла сама. В темноте было слышно его ровное дыхание. Маринетт смотрела в потолок и думала о том, как странно всё устроено. Меньше месяца назад он целовал её на крыше, и этот поцелуй разбил ей сердце. А теперь он спит в её кресле, и это тепло залечивает раны. «Я люблю тебя, — подумала она. — В обоих обличьях. И это убивает меня. И это же держит на плаву». Она повернулась на бок и посмотрела на него. Лунный свет падал на его лицо, делая его почти прозрачным. Таким юным. Таким уставшим. — Спи, Адриан, — прошептала она. — Завтра будет новый день.

***

Утром её разбудил запах свежих круассанов и голос матери: — Адриан, дорогой, завтракать будешь? Я как раз испекла! Маринетт села на кровати. Кресло было пусто, но на подушке лежала записка. «Спасибо за ночь. Твоя мама сказала, что мы созданы друг для друга. Я ответил, что она слишком много смотрит сериалов. Кажется, я в чёрном списке. Придёшь спасать? Адриан». Она фыркнула и спустилась вниз. Картина была сюрреалистичной: Адриан сидел за кухонным столом, заваленным горой выпечки, а мама стояла напротив с подносом, готовая добить его калориями. Папа делал вид, что читает газету, но на самом деле просто наслаждался шоу. — Маринетт! — мама просияла. — Твой друг такой милый! Он помогал мне замешивать тесто! — Мам, ты серьёзно? — Маринетт плюхнулась на стул напротив Адриана. — У него фотосессия через три часа, он будет пухлым на обложках. — Я сам вызвался, — улыбнулся Адриан, но глаза у него были красные. Недосып. — Тесто успокаивает. — С каких пор? — С тех пор, как я понял, что менталку не вывожу. Мама замерла с подносом. Папа опустил газету. — Дети, — мама кашлянула, — мы с папой пойдём в магазин. Вы тут... ну, вы тут. — Мам, всё нормально, не надо... — Надо-надо. — Она уже чмокала её в макушку, потом Адриана в щёку и выпихивала папу за дверь. Дверь закрылась. Тишина. Только часы тикают. — Твоя мама думает, что мы тут любовь крутим, — сказал Адриан, глядя в кружку. — Моя мама думает, что все вокруг должны быть счастливы и пожениться. Это её пунктик. — А ты что думаешь? — Я думаю, что она достала. — Маринетт откусила круассан без аппетита. — И что ты выглядишь хреново. Спал вообще? — Нормально. — Врёшь. Он поднял глаза. В них действительно была та самая пустота, которую она научилась узнавать. — А ты не врёшь? — спросил он. — Выздоровела, говоришь? А сама круассан жуёшь как резину и под глазами синева. — Спасибо за комплимент. — Я не комплименты говорю. Я спрашиваю: ты как? — А ты как? — парировала она. Он усмехнулся, но усмешка вышла злой. — Классно. Просто замечательно. Отец вчера опять забыл, что я существую, если не считать напоминания о завтрашней съёмке. День рождения, где меня особо не поздравляют, кроме одного друга, который жрёт сыр и считает это достаточным. — Кого? — Неважно. — Он отмахнулся. — Короче, жизнь бьёт ключом. По голове. Маринетт молчала. Потом отложила круассан. — Знаешь, что меня бесит? — Что? — Когда люди спрашивают «как ты», а сами не хотят слышать ответ. Просто потому, что так положено. Вежливость. — И? — И я устала быть вежливой. — Она посмотрела ему прямо в глаза. — Я устала отвечать «нормально», когда внутри пожар. Устала улыбаться, когда хочется залезть под одеяло и не вылезать неделю. Устала делать вид, что меня не задевает, когда задевает так, что тошнит. Он смотрел на неё. Молча. Долго. — И что ты предлагаешь? — спросил он наконец. — Всем вокруг рассказать, как нам хреново? Чтобы они жалели? Лечили? — Нет. — Она покачала головой. — Я предлагаю хотя бы друг другу не врать. Не знаю, как у тебя, а у меня сил на двойные стандарты уже нет. — Ты серьёзно? — Вполне. Он откинулся на спинку стула, скрестил руки на груди. — Окей. Давай. Честность. — В его голосе появился вызов. — Спроси меня что-нибудь. По-настоящему. Она не отвела взгляд. — Ты когда в последний раз плакал? Он дёрнулся, будто пощёчину получил. — Что? — Вопрос понятен. Когда? — Это... это нечестно. — Ты сам предложил. Он сжал челюсть. Отвернулся к окну. — Не помню, — выдавил он. — Давно. — Врёшь. — Не вру. Я правда не помню. Потому что если я начну — не остановлюсь. — Он повернулся обратно. В глазах блестело, но голос был ровным. — Довольна? — Нет. — Она пододвинула к нему чай. — Но спасибо, что сказал. Он усмехнулся, но уже без злости. — Ты жёсткая. — Жизнь жёсткая. Я просто подстраиваюсь. — И часто тебе приходится быть жёсткой? — Постоянно. — Она отпила остывший кофе. — Потому что если расслабиться — раздавят. Не специально. Просто так выходит. — Кто? — Все. — Она пожала плечами. — Родители — своей заботой. Друзья — своим непониманием. Люди, которых люблю, — своей слепотой. — Слепотой? — Ну да. — Она смотрела в кружку. — Когда человек рядом, но не видит тебя настоящую. Видит только то, что ты показываешь. А ты показываешь одно, а внутри — другое. И вроде бы ты сам виноват, что не показываешь, но... если покажешь — испугается. Отвернётся. И останешься один. Он молчал. Долго. Потом тихо сказал: — Я знаю это чувство. — Знаешь? — Ага. — Он сжал кружку. — Есть один человек... вернее, она есть. Но она не знает, что я — это я. Ну, в смысле... — Он запутался и разозлился на себя. — Чёрт. Сложно объяснить. — Попробуй. Он посмотрел на неё. В его глазах было что-то отчаянное. — Есть девушка, которую я люблю. Очень. Но она знает меня только наполовину. Другую половину — не знает. И я не знаю, захочет ли она знать. Или для неё важна только та часть, которую она видит. — А ты хочешь, чтобы знала? — Не знаю. — Он провёл рукой по лицу. — Боюсь, что если узнает — разочаруется. Что я для неё — герой, а на самом деле я просто... я просто уставший пацан, который не знает, чего хочет. Маринетт смотрела на него, и внутри всё сжималось. Потому что она знала. Знала, что он говорит о ней. Знала, что он боится именно этого — что Леди Баг отвернётся, увидев Адриана. — Знаешь, что я думаю? — сказала она тихо. — Что? — Что если она правда тебя любит — ей будет плевать на геройство. Ей будет важен ты. Со всей твоей усталостью и незнанием. — Откуда ты знаешь? — Потому что я тоже люблю, — вырвалось у неё. — И мне плевать, герой он или нет. Мне важно, чтобы он был рядом. Живой. Настоящий. Даже если злой, даже если уставший, даже если боится. Он замер. — Ты говоришь о нём? — Говорю. — И что, он правда настолько слепой, что не видит? — Правда. — Она горько усмехнулась. — Смотрит на меня и видит кого-то другого. А я рядом стою и думаю: «Ну посмотри же. Просто посмотри». Адриан сжал кулаки. — Дурак. — Кто? — Он. Если не видит такого человека рядом — он дурак. Она посмотрела на него долгим взглядом. — Может быть, — сказала она. — А может, просто боится. Как и мы все. Он кивнул. Помолчал. — Знаешь, чего я боюсь больше всего? — Чего? — Что однажды проснусь и пойму, что вся моя жизнь — это чужие ожидания. Что я ничего не выбрал сам. Что меня просто вели, а я шёл. — Он говорил тихо, но каждое слово врезалось в тишину. — Что мама ушла, и после этого я перестал быть собой. Стал тем, кого хотят видеть. Чтобы хоть кто-то остался. — Адриан... — Я не жалуюсь, — перебил он. — Я просто... говорю. Как ты просила. Честно. — Я помню. — Теперь твоя очередь. — Он посмотрел на неё. — Чего боишься ты? Она долго молчала. Потом заговорила — медленно, будто вытаскивая слова из себя. — Я боюсь, что однажды не выдержу. Что груз, который я тащу, раздавит меня. Что я сорвусь и сделаю что-то, что разрушит всё. Не только мою жизнь — жизни других. Многих. — Это тяжело. — Это невыносимо, — поправила она. — Но выбора нет. Если я остановлюсь — упадут все, кто за мной. Он смотрел на неё с новым выражением. Не жалость — уважение. — Мы с тобой два сапога пара, — сказал он. — Оба тащим хрен знает что и оба не знаем, как остановиться. — Зато не скучно. Он фыркнул. — Это да. Они замолчали. В кухне было тихо, только холодильник гудел. Где-то за окном проехала машина. — Маринетт, — сказал он вдруг. — Ммм? — Спасибо. — За что? — За то, что не строишь из себя идеальную. За то, что не пытаешься меня развеселить. За то, что просто... сидишь. Она посмотрела на него. — А ты зачем сидишь? Он подумал. — Потому что с тобой можно дышать. Не притворяться, что воздух есть, когда его нет. — Достаточно поэтично для семнадцати лет. — Заткнись. — Сам заткнись. Он улыбнулся. Она улыбнулась в ответ. Устало, но искренне. — Я пойду, — сказал он, вставая. — Фотосессия. Потом отец, потом репетитор, потом... — Клетка. — Ага. Золотая, блестящая, с бриллиантами. Но клетка. — Заходи вечером, — сказала она. — Если сможешь вырваться. — А если не смогу? — Тогда завтра. Я никуда не денусь. Он остановился в дверях, обернулся. — Обещаешь? — Обещаю. Он кивнул и вышел.

***

Они гуляли по парку Монсо, ели пирожки, кормили уток и говорили обо всём на свете. — Знаешь, — сказал Адриан, когда они остановились у пруда, — я никогда не гулял просто так. Всегда с охраной, всегда по расписанию. А сейчас... сейчас я чувствую себя свободным. — Потому что охрана далеко? — Потому что ты рядом. — Он посмотрел на неё. — С тобой я забываю, что я Агрест. Я просто Адриан. — Это хорошо или плохо? — Это лучшее, что со мной было за последние годы. Она улыбнулась и толкнула его плечом. — Ты просто мало гулял. — Может быть. Они пошли дальше, и ветер играл в её волосах. Адриан смотрел на неё и думал о том, как сильно она изменилась за последние недели. Нет, не изменилась — раскрылась. Как бутон, который долго не мог распуститься.

***

Где-то в особняке Агрестов Габриэль смотрел на пустой стул за ужином и впервые за долгое время задумался о том, где его сын. Телефон молчал. Сообщений не было. Он набрал номер Натали. — Где Адриан? — У подруги, месье Агрест. У Маринетт Дюпен-Чэн. Он там часто бывает в последнее время. — Дюпен-Чэн? — Габриэль нахмурился. — Дочь пекарей? — Да. Они друзья. Габриэль помолчал. — Хорошо. Спасибо, Натали. Он отключился и посмотрел на фотографию жены на стене. — Эмили, — прошептал он. — Наш сын влюбляется. А я даже не знаю, радоваться или бояться. Фотография молчала. Как всегда.

***

А в маленькой комнате над пекарней Маринетт сидела на кровати и смотрела на шёлковую розу. Красный шёлк мерцал в лунном свете, напоминая о том, что правда всё ещё между ними — огромная, невысказанная, опасная. Но сегодня она не имела значения. Сегодня был только он. Только она. И честность, которую они друг другу пообещали. Этого хватало. Пока хватало.