бред

      В ночи я не романтичен; когда пьян и одинок, мне, может быть, одного тебя не хватает, чтобы слезы вновь пустить. И кровь, ножом по сердцу чувством драгоценным — любовь, — она твоя. Во мне и для тебя, и в тишину эхом пусть ударятся какие-то бессмысленные слова.        Я преисполнен, освещен и чист; мой разум — тихий горный храм, тело мое — грязно и обесцвечено, нетрезво и потеряно. Но во мне внутреннем чуть больше, чем бывает другой ночью; чуть больше, чем ты можешь почувствовать.        Я одинок, я твой, я свеж и запылен; шепот о любви твой я навсегда держу под сердцем, где может светло что-то быть. Как поле то, где мы с тобой, наверное, никогда не будем. 

***

      В ночи хочу я только одного: или тебя — драгоценного и нежного, ласкового, — или того, на что в любви моей ответа нет, чему хочу я быть противен, но поддаюсь.        И тебе бывает страшно, и жмешь ты мои руки, и смотришь сквозь завесу слезливую; не нравится, когда под пальцами дрожит. Твои уставшие темненькие глазки, реснички мокрые — хотел бы я целовать, — но, хённи, нам, наверное, нельзя.        Ненавижу ли себя за то, что весь такой? Что ломать меня мало, что боли ты не чувствовать боишься? Что смотришь преданным щенком, а я киваю, бью себя, всех отрицаю и бегу? Хотел бы, может быть, иначе. 

***

      Во мне тебя все еще мало; и не грустны твои глаза, и тихий трепет между ребер. И страшно мне как никогда. И ребра, бедра — ты все гладишь, а мне не хочется смотреть.        — Ён-а, — заскулишь под ухом мне, сдаюсь я: хочу твоим быть, бормочу, твоим одним и навсегда.        Твоего голоса хватает, чтобы открылся я и воспылал, чтобы царапнул тебя и обнимал; и громче, громче, и тоска, и нам, наверное, нельзя. Бывают ли мне запреты, когда ты близко так и так отчаян, когда твоему дыханию вторю; когда я жажду так и так разбит, раскаиваюсь, отдаюсь? — и я не знаю. 

***

      Сомнительно, это, наверное, и нам, наверное, нельзя, но все равно так; все равно и больно чуть, у ног, где бедра все горят. Пошло, некрасиво, невозможно — в тебе одном и множеств я.        Тянет вот здесь, потом дрожу, потом — всхлип, — и не дышу.        — Сынхён... — мое. Тоскливое мое. Зубами в шею тонкую мою, и рви, молю, перегрызи. 

***

      Хочу тебя я без оглядки, со светом романтичным, в бездне утонуть. В твоих глазах, бровях и пальцах; в том, как держишь ты меня всегда. Элегантно, тонко, мягко, будто мы не из постели мокрой только-только; извращенцы, может быть.        В ногах твоих я, хён, навечно — твой и только, только твой. Блеск встревоженный в твоих зрачках, в моих — расширенных, — одна любовь. Я заболел. Я болен тяжело, Сынхён, только тобой.        Во мне нет успокоения, покоя нет; гармонии ничуть, симфоний райских и подавно. Блаженные чувства во мне только с тобой, только твои воспоминания, твое лицо.        Мне никого не надо, хён, ты только будь вот здесь — со мной.