Язык тканей и чернил

Три года — это тысяча девяносто пять дней, двадцать шесть тысяч двести восемьдесят часов и бесконечное количество моментов, которые либо ломают человека, либо превращают его в нечто новое. Для Лианны эти три года стали временем, когда она наконец перестала бояться, что её прошлое однажды просто разбудит её среди ночи и потребует расплаты. Оно всё ещё таилось где-то на периферии, тенью на краю зрения, но теперь у неё было чем ответить. У неё была коллекция пирсинга от Августа. Каждый — со своей историей и «терапевтической функцией», как он торжественно объявлял при вручении очередного стального шедевра. У неё был «Абак» и плащ с идеальными карманами, сшитый по эскизу, который она до сих пор хранила под подушкой. И у неё была Ремлин. Семнадцатилетняя, дерзкая, талантливая до безумия, чьи граффити теперь украшали не только стены Холст-Тауна, но и — к ужасу мэра — фасад городской администрации. «Это искусство!» — орала Ремлин, когда её пытались привлечь к ответственности. «Это вандализм!» — надрывался мэр. «Это искусство, которое повышает туристическую привлекательность района на семнадцать процентов!» — вмешивалась Лианна, появляясь из ниоткуда с распечаткой аналитической справки. Мэр закрывал дело. Ремлин ржала. Жизнь налаживалась. Три года также означали, что в жизнь Айлин Стилз, а следовательно, и в орбиту Уборщиков, ворвались два новых… явления. Джаббер и Нова. Не Рейдеры. Не враги. Скорее, «союзники по обстоятельствам с крайне нестабильной траекторией и повышенной взрывоопасностью», как официально значилось в отчётах Семиу. После череды событий, о которых никто не любил распространяться (Энджин только загадочно мял сигарету и смотрел вдаль, а Айлин поджимала губы и уходила в лабораторию), они оказались на стороне Чистильщиков. Безумие никуда не делось. Оно просто нашло новые, более… конструктивные формы. Джаббер теперь сражался с мусорными чудовищами с тем же мазохистским восторгом, но под присмотром Энджина и с формулировкой «защита интересных людей и территорий». Нова превратила подвал Айлин в полигон для «контролируемых эстетических преобразований материи», что на простом языке означало: она взрывала всё, что плохо лежало, но делала это красиво и, как ни странно, полезно. — Она вчера чуть не снесла крышу! — жаловалась Айлин брату за ужином, размахивая ложкой. — Я говорю: «Нова, это несущая стена!» А она: «Несущая? Скучно. Пусть будет летящая». И бабах! — И что? — лениво интересовался Август, перебирая эскизы. — А то, что теперь у меня в лаборатории дополнительное окно с видом на свалку! Красивое, зараза, окно! Я не знаю, ругаться мне или заказывать шторы! — Заказывай шторы, — авторитетно советовал Август. — Из моей новой коллекции «Индустриальный закат». Ткань держит ударную волну и отлично драпируется. Лианна, кстати, уже выбрала себе на плащ. — Я не выбирала, ты мне его навязал, — доносилось из кресла, где Лианна, свернувшись калачиком, дорисовывала очередного дракона на полях его чертежей. — Ты сказал: «Этот цвет повысит твою аналитическую эффективность на пять процентов». Я проверила. Не повысил. — Значит, повысил твою уверенность в себе! А это косвенно влияет на эффективность! — Это софистика. — Это дизайн-мышление, дорогая! Они могли препираться часами. И это было… нормально. Домашно. Так, как должно быть. Сегодняшняя миссия была крупной. В Западном районе активизировалась целая колония «бурильщиков» — червеобразных тварей, которые прогрызали тоннели под безопасными зонами с упорством идиотов, не понимающих, что за их спинами уже стоят Уборщики с планом ликвидации. Требовалась масштабная зачистка с привлечением всех доступных сил: команда Акута, отряд Бро, аналитическая поддержка Лианны и… «специальные консультанты» Джаббер и Нова. Предстартовый брифинг на краю зоны поражения напоминал сюрреалистичный пикник, организованный сумасшедшим режиссёром. Бро и Дир стояли в полной боевой готовности, но выглядели при этом так, будто ждали не монстров, а начала парада. Гита, уже наполовину трансформировавшись в кайдзю, с любопытством тыкала носом в странный механизм, который Нова на скорую руку собирала прямо на колене из обломков какого-то древнего агрегата. Энджин о чём-то напряжённо спорил с Занкой, периодически бросая тревожные взгляды на Августа. Август, вместо того чтобы проверять снаряжение, сидел на перевёрнутом ящике и с упоением зарисовывал фактуру ржавой вышки, комментируя каждую линию вслух: — Фантастика! Этот налёт времени! Эта текстура окисления! Если я смогу воспроизвести её на ткани, получу идеальный камуфляж для постапокалиптических условий! Лианна, посмотри! Ты видишь этот переход от охры к умбре? — Я вижу, что эта вышка рухнет нам на головы, если бурильщики продолжат рыть под ней, — не отрываясь от планшета, ответила Лианна. — Сместитесь на три метра левее, пожалуйста. Все. — Но ракурс! — Август. — Ладно-ладно! Он послушно перетащил ящик, даже не переставая рисовать. А Джаббер… Джаббер просто стоял чуть поодаль и дышал. Глубоко, с наслаждением, медленно поводя головой из стороны в сторону, как огромная, хищная кошка, учуявшая добычу. Его длинные дреды с золотыми кольцами тихо позвякивали на ветру, создавая почти музыкальный аккомпанемент к его охотничьему экстазу. — Чувствуешь? — прошептал он своему отражению в луже мазута. Голос его был низким, вибрирующим. — Запах. Старая сталь. Ржавчина. Гниль… и что-то ещё. Острое. Спрятанное. Такое… вкусное. Его розовые глаза, светящиеся нездоровым интересом, медленно скользили по группе. Он равнодушно скользнул взглядом по закалённым бойцам — скучно, знакомо. Прошёлся мимо Гиты — ребёнок, неинтересно. И замер. На лице Лианны. Она стояла чуть в стороне, финально прогоняя маршрут через портативный терминал. Её брови были сосредоточенно сдвинуты, губы беззвучно шевелились, проговаривая цифры. «Абак» мирно дремал в её пучке волос, превратившись в обычную, ничем не примечательную шпильку. Но Джабберу не нужны были визуальные подтверждения. У него был нюх. Он улыбнулся. Широко, неестественно, растягивая рот до ушей. И направился к ней. Лианна почувствовала его приближение за три метра. Холодок пробежал по позвоночнику — не страх, а древняя, звериная тревога. Тревога хищника, учуявшего другого хищника на своей территории. Она не подняла головы, продолжая гипнотизировать экран планшета. — Эй, экономист, — его голос прозвучал прямо у неё над ухом — низко, тягуче, с интонацией кота, играющего с мышью. — Твои бумажки говорят, сколько это будет стоить. А что говорят твои кости? Она медленно, очень медленно подняла взгляд. Его розовые глаза светились неподдельным, почти детским любопытством пополам с голодом. — Мои кости, — её голос остался ровным, даже насмешливым, — предлагают провести экономический анализ стоимости твоих золотых колец в случае их потери где-нибудь в недрах этой дыры. Цифры, скажу я тебе, крайне неутешительные. Особенно если учитывать инфляцию на благородные металлы в Восточном районе. Джаббер засмеялся — коротко, хрипло, но в смехе сквозило уважение. — Остро. Но пахнешь ты не остротой. Ты пахнешь… тишиной перед щелчком. Перед тем, как что-то очень острое входит во что-то очень мягкое. Он сделал шаг ближе, нависая над ней всей своей долговязой, неестественно гибкой фигурой. Его взгляд изучал её с хирургической точностью: плечи, шею, положение рук — искал зажимы, напряжение бойца, готового к атаке. — Ты что-то прячешь, — констатировал он с абсолютной уверенностью. — Не цифры. Что-то другое. Что-то… вкусное. Рука Лианны, лежавшая на планшете, дрогнула на долю миллиметра. Инстинкт, старый, выжженный в каждом нервном окончании, заорал: РЫВОК! ВЕЕР! УБИТЬ! Но веер был спрятан под специальным кроем нового плаща от Августа — так глубоко, что даже её собственные пальцы находили его не сразу. И он был слишком узнаваем. Джаббер, этот безумный мазохист с нюхом ищейки, учует сталь за милю. Она заставила себя расслабить плечи, улыбнуться самой невинной улыбкой. — Прячу от тебя желание списать стоимость всей экипировки, которую ты сегодня порвёшь, на твой личный счёт. Это, между прочим, очень вкусная сумма. Хватит на год твоего любимого острого рагу. Но Джаббер не отступал. Его инстинкты, отточенные годами охоты на сильнейших, учуяли её. Не маску. Не «Лис». А ту, другую. Ту, что пахла сталью и тишиной. — Давай проверим, — прошипел он, и его пальцы, унизанные золотыми кольцами, едва заметно дёрнулись. — Без этих. Без цифр и смет. На чистую. Пока остальные копаются в грязи. И в этот момент между ними вклинилось нечто. Не человек. Явление. — О, НЕТ! НЕТ-НЕТ-НЕТ-НЕТ-НЕТ! — голос Августа прозвучал с такой степенью драматического отчаяния, будто он стал свидетелем не потенциальной драки, а вопиющего, чудовищного преступления против эстетики, искусства и здравого смысла. — СТОЙ! ЗАМРИ! НИ С МЕСТА! Он влетел между ними, размахивая руками, и уставился не на Лианну, а на Джаббера. Его глаза за синими стёклами очков горели праведным гневом творца, узревшего поругание своих идеалов. Джаббер, сбитый с толку этим внезапным вторжением, замер. Его охотничий азарт на секунду сменился полнейшим недоумением. — …Что? — ЭТОТ АНСАМБЛЬ! — Август сделал широкий, театральный жест, охватывающий весь внешний вид Джаббера — рваный топ, мешковатые штаны, потрёпанный плащ, дреды с кольцами. — ЭТО ЖЕ КРИК! КРИК ДУШИ, ПОГРЕБЁННОЙ ПОД СЛОЯМИ НАСИЛИЯ И ПОЛНОГО ПРЕНЕБРЕЖЕНИЯ К ЗАКОНАМ КРОЯ И ЦВЕТОВОЙ ГАРМОНИИ! ТЫ ПОНИМАЕШЬ, ЧТО ТЫ ТВОРИШЬ?! Наступила тишина. Абсолютная, гробовая. Энджин, услышав знакомые интонации, медленно прикрыл лицо ладонью и что-то простонал. Нова перестала собирать механизм, подняла голову, и в её разноглазом взгляде зажёгся живой, искренний интерес — она обожала, когда реальность преподносила такие сюрпризы. Занка, не меняя выражения лица, просто медленно развернулся всем корпусом, чтобы видеть происходящее в наилучшем ракурсе. Гита замерла с открытым ртом, забыв про механизм. — Ты носишь историю каждой своей драки! — продолжал вещать Август, не обращая внимания на всеобщее замешательство. — И это… это ПОТРЯСАЮЩИЙ КОНЦЕПТ! Но ты реализуешь его БЕССИСТЕМНО! Хаотично! Как будто тебе плевать на композицию! — Мне плевать на композицию, — попытался вставить Джаббер, но его никто не слушал. — ВОТ! ВОТ ЭТОТ РАЗРЕЗ! — Август ткнул пальцем в рваную дыру на плече Джаббера, едва не касаясь кожи. — Он же идеально ложится по естественному напряжению дельтовидной мышцы! Это можно было ОБЫГРАТЬ! Сделать драматическим акцентом! А ты просто носишь его как дыру! Как будто это недостаток, а не достоинство! Джаббер моргнул. Его мозг, заточенный под анализ боевых стоек, слабых мест и траекторий ударов, отчаянно буксовал, пытаясь обработать информацию о «драматических акцентах дельтовидной мышцы». — И ЦВЕТ! — Август уже разошёлся не на шутку, его голос звенел от вдохновения. — ФИОЛЕТОВЫЙ! Цвет королевской власти, мистики, глубокой, безумной страсти! ТВОРЧЕСКОЙ ЯРОСТИ! А у тебя он выцвел до состояния синяка недельной давности! Ты предаёшь свой собственный цвет! Джаббер открыл рот. Закрыл. Открыл снова. — Я… не стираю это… часто, — выдавил он наконец, и в его голосе впервые за всё время знакомства прозвучала нотка неуверенности. — ВОТ ИМЕННО! — возликовал Август, будто Джаббер только что защитил кандидатскую диссертацию. — Патина! Патина времени и битв! Но её нужно ЛЕЛЕЯТЬ! НАПРАВЛЯТЬ! Представь! Он сделал шаг назад, раскинул руки, будто обнимая невидимый манекен. — Основа — благородный, глубокий, ПУЛЬСИРУЮЩИЙ фиолетовый. Цвет ночи перед решающей битвой. А на сгибах, на местах естественного износа — проступающие сквозь него вспышки МЕДНОГО! Того же оттенка, что твои кольца! Как будто сквозь кожу просвечивает внутренний огонь, который невозможно погасить! И крой! О, КРОЙ! Он закатил глаза от наслаждения. — Мы сохраним эту твою БРУТАЛЬНУЮ СВОБОДУ движений, эту историю, вшитую в каждую складку! НО! Добавим СТРУКТУРЫ! Скрытые армирующие полосы, которые не стеснят, но ПОДЧЕРКНУТ силуэт! Направят взгляд! Создадут ДРАМАТУРГИЮ! Твои шрамы станут не дефектами, а АКЦЕНТАМИ! Ты будешь не просто убивать, ты будешь делать это СТИЛЬНО! Он говорил. Говорил страстно, с горящими глазами, жестикулируя так, будто ткал невидимое полотно прямо в воздухе между ними. Он говорил о «гармонизации потрёпанности», о «драматургии шрамов на ткани», о «случайности, возведённой в ранг концепции». Джаббер слушал. Сначала с полным непониманием, потом с растущим, странным, почти детским любопытством. Никто и никогда не разбирал его внешний вид как сложное художественное произведение. Для всех он был просто психом в лохмотьях. А этот странный, громкий, невероятный человек видел в его кровавых тряпках потенциал для высокой моды. Острота охотничьего чутья притупилась, сменившись искренним, почти трогательным любопытством. Лианна, стоявшая за спиной Августа, поймала его быстрый, едва заметный взгляд, брошенный через плечо. В его глазах не было страха. Там плясала азартная, безумная, совершенно гениальная искорка: «Видишь? Я же говорил — работает!» И она не выдержала. Смех — острый, неконтролируемый, вырывающийся из самой глубины — подкатил к горлу. Она попыталась подавить его, превратив в кашель, прикрыла рот ладонью, сделала вид, что поперхнулась водой из фляги. Но её глаза, полные слёз от сдерживаемого хохота, встретились с его взглядом. И в этой короткой, абсолютно безумной секунде они оба понимали: это сработало. Сработало, потому что это было настолько абсурдно, настолько не вписывалось ни в один сценарий драки, провокации или угрозы, что даже Джаббер — с его одержимостью болью и силой — не смог устоять. В этот момент к ним бесшумно подошла Нова. Она двигалась как тень, её разноцветный взгляд скользнул по Лианне, по Августу, по застывшему в глубокой задумчивости Джабберу. Она остановилась рядом с ним, положив худую, в микро-шрамах руку ему на плечо. — О, — прошептала она, и её тихий, хриплый, как шелест горящего фитиля, голос прозвучал в наступившей тишине особенно отчётливо. Она смотрела не на Августа. Она смотрела прямо на Лианну. В её разном цвете глаз горел холодный, аналитический, пугающе точный интерес. — Какая… СЛОЖНАЯ КОНСТРУКЦИЯ. Она говорила тихо, почти не разжимая губ, но каждое слово вонзалось, как игла. — Ложь. Обёрнутая в шутку. Приправленная заботой. И посаженная на фундамент такого древнего, такого ГОЛОДНОГО страха… — Она склонила голову набок, изучая Лианну как новый, невероятно интересный реагент. — Чувствую в ней взрывчатое вещество. Но не тротил. Не динамит. Что-то более стабильное. Более… ПЛОТНОЕ. И оттого — бесконечно более опасное, если детонирует не в ту сторону. Она улыбнулась. Улыбка была не злой. Она была… голодной. Но не для боя. Для разгадки. Для эксперимента. — Интересно… — протянула она и, не сказав больше ни слова, мягко, но настойчиво отвела Джаббера в сторону. Она что-то тихо шептала ему на ухо, и тот согласно кивал, уже забыв о Лианне, переключившись на новые, обещанные Новой «красивые разрушения» в тоннелях. Август шумно выдохнул, снял очки и принялся старательно протирать их подолом своего вечно испачканного халата. — Ф-ф-у-у-ух, — выдохнул он с чувством выполненного долга. — Это было НАПРЯЖНО. Но знаешь что? Фиолетовый с медным — это реально была бы БОМБА. Он бы убивал, да. Но делал бы это С ТАКИМ СТИЛЕМ, что враги умирали бы от зависти раньше, чем от ран. Лианна, наконец перестав сдерживаться, тихо рассмеялась. Смех вышел хриплым, чуть истеричным, но абсолютно, неподдельно счастливым. — Ты сумасшедший, — прошептала она, глядя на него с выражением, которое невозможно было описать иначе, как «чистый восторг». — СТРАТЕГИЧЕСКИ сумасшедший, — поправил он с достоинством, водружая очки обратно на нос. — Это важное уточнение. А теперь, дорогой мой экономист, давай-ка проверим, не пропустила ли ты в своей гениальной смете стоимость МОЕГО будущего шедевра для нашего розовоглазого друга. Я прям чувствую, эта куртка войдёт в историю. Она будет стоить… ну, как небольшой мотоцикл. Или как три твоих любимых пирсинга. ИЛИ КАК ПОЛГОДА ТВОИХ ЗАПАСОВ КРАСОК ДЛЯ РЕМЛИН! — Если ты вобьёшь в стоимость ещё и краски для Ремлин, я заставлю тебя самого пересчитывать бюджет на следующий квартал, — пригрозила Лианна, но в её голосе не было злости. Только усталое, тёплое довольство. — Жестоко. Но справедливо. Ладно, спишем на вдохновение. Пошли, пока эти двое не передумали и не решили, что «красивые разрушения» можно начать прямо здесь. И они отошли к своим, к привычной суете подготовки. Август тут же вцепился в Лианну с требованиями показать окончательные расчёты маршрута, потому что «это влияет на распределение нагрузки на ткань, понимаешь, если они пойдут левым проходом, там влажность выше, а мои новые образцы не протестированы на такую концентрацию кислоты в воздухе!». Она огрызалась, спорила, но в голосе её не было привычной усталой ярости. Было что-то другое. Тёплое, прочное, надёжное. Где-то на краю сознания, в самой глубине аналитических расчётов, мелькнула мысль: «Ворон. Он всё ещё где-то там. Он знает. Он ждёт». Но сейчас, в этом безумном, шумном, абсолютно нелепом предстартовом хаосе, среди Джаббера с его новыми модными фантазиями, Новы с её взрывоопасными идеями, Энджина с его вечной усталостью и Августа с его бесконечным, спасительным, гениальным безумием, — эта мысль не вызывала прежнего ледяного ужаса. Она вызывала решимость. Тень прошлого всё ещё висела над ней. Но теперь у неё была не только сталь веера. У неё была броня. Сшитая вручную. Из правильных оттенков фиолетового. И с подкладкой, на которой незаметными серебристыми линиями были выведены руны защиты. И ни один Ворон, ни одна тень, ни одно чудовище из прошлого не могли этого отнять. Потому что теперь она сражалась не одна.