Язык тканей и чернил

План был идеален. Лианна перепроверила его трижды, прогнала через «Абак» и получила подтверждение: вероятность успеха — девяносто четыре целых и три десятых процента. Восемнадцатилетие Ремлин Тисарк должно было стать тихим, тёплым, идеально просчитанным праздником. Квартира в Холст-Тауне. Торт, который она будет печь сама и который на этот раз точно не будет горелым (она нашла инструкцию, где ингредиенты были указаны не «на глаз», а в граммах, с поправкой на влажность воздуха и фазу луны). Новые, дико дорогие краски из той самой партии, что «случайно» затерялась в инвентаризации Уборщиков и так же «случайно» оказалась в её рюкзаке. И целый день без отчётов, без миссий, без Семиу с её пронзительным взглядом. Всё было готово. Лианна даже успела заскочить к Августу утром, чтобы похвастаться планом. — Смотри! — она развернула перед ним подробную схему праздника, расчерченную с хирургической точностью. — Точка «А» — прибытие. Точка «Б» — вручение подарка. Точка «В» — торт. Точка «Г» — слёзы счастья и обещание больше никогда не рисовать на стенах администрации! Идеально! Август, оторвавшись от чертежа какого-то невероятно сложного рукава, изучил схему, поправил очки и авторитетно заявил: — Ошибка! Фатальная! — ГДЕ?! — Лианна подскочила, готовая защищать свой план с пеной у рта. — Здесь! — он ткнул пальцем в точку «Д», которой на её схеме вообще не было. — Ты забыла про точку «Д»! «Д» — это ДИЗАЙН! Подарок должен быть не просто вручён, он должен быть ПРЕЗЕНТОВАН! С драматургией! С размахом! С замиранием сердца! Я помогу! Я придумаю такую упаковку, что Ремлин будет час разворачивать и визжать от каждого слоя! — Нет! — отрезала Лианна. — Ты останешься здесь и будешь делать свои рукава! Это семейное! Без свидетелей! — Жестоко! — завопил Август, хватаясь за сердце. — Ты разбиваешь мою творческую душу! — Твоя творческая душа переживёт. Я позвоню, как только она перестанет орать. Она ушла, сияя. План был идеален. И должен был рухнуть ровно в 14:37. --- Лианна как раз выруливала на своём мотоцикле из Восточного района, мысленно прокручивая список покупок, когда её чокер взорвался вибрацией. Не сигнал вызова. Не сообщение. Сплошная, ревущая паника. Она едва не врезалась в столб, хватая устройство. Экран заливал смазанный, прыгающий кадр: гигантская бетонная стена, залитая солнцем, на ней — начатый набросок крылатой лошади. А на стену надвигалось нечто. Гора сплавленных шин, ржавых балок, клубков колючей проволоки, увенчанная пастью, из которой сочилась кислотно-зелёная слюна. Кадр дёрнулся, раздался крик — не боли, ужаса — и связь оборвалась. Геометка вспыхнула перед глазами. Участок заброшенной свалки. Два километра от штаб-квартиры. Район, который официально считался зачищенным и безопасным. Район, куда Ремлин, увидев по дороге «шикарную пустую стену», решила заглянуть, чтобы отметить своё совершеннолетие по-своему. В голове Лианны не взорвалась мысль. В голове Лианны ВЗОРВАЛОСЬ ВСЁ. План. Расчёты. Осторожность. Секретность. Всё, что составляло её жизнь последние три года, схлопнулось в одну-единственную, ослепляющую, выжженную калёным железом точку: СЕСТРА. Она развернула мотоцикл так, что колёса взвизгнули, высекая искры из камней. Рёв двигателя перекрыл все звуки города. Она влетела на территорию штаба, бросила мотоцикл прямо у входа, даже не заглушив, и рванула внутрь. Операционный зал. Стулья. Люди. Она снесла стул, даже не заметив. Кто-то крикнул вслед — она не услышала. Ноги. Только ноги. Бежать. Быстрее. Ещё быстрее. Её плащ развевался за спиной, как крылья обезумевшей птицы. Коридоры мелькали серыми пятнами. Она вылетела из штаба с чёрного хода и понеслась через пустырь, сокращая путь, не чувствуя, как острые камни рвут подошвы сапог, не замечая, что дышит уже не воздухом, а чистым адреналином. Она нашла их по звуку. По тому самому, неповторимому звуку, который издаёт гигантская туша, методично долбящая бетонную стену в поисках источника жизни и ярких красок. Картина, открывшаяся ей, была одновременно величественной и чудовищной. Стена — та самая, шикарная, пустая — уже была испорчена. Нет, не испорчена. На ней красовался шедевр. Ремлин успела сделать набросок: крылатая лошадь, вырывающаяся из груды мусора, с горящими глазами и развевающейся гривой. Даже в недорисованном виде это было прекрасно. А у подножия стены, прижавшись к ней всем телом, застыла сама Ремлин. Бледная, с расширенными от ужаса глазами, сжимающая в руке не «Перо»-Джинки, а обычный баллончик с краской — жалкое, бесполезное оружие против того, что на неё надвигалось. Монстр. «Шиногрыз». Четвёртый класс опасности. Тварь, собранная из сплавленных автомобильных покрышек, ржавых балок и клубков арматуры, с пастью, полной кислоты, и лапами, способными дробить бетон. Она должна была обитать в дальних секторах, за тридцать километров отсюда. Но реальности не было дела до расчётов Лианны. — ЛИАННА! — закричала Ремлин. В её голосе смешались облегчение и новый, ещё более сильный ужас. Потому что она увидела, с чем пришла её сестра. Не с отрядом. Не с оружием Уборщиков. Не с планом. Одна. Лианна ничего не сказала. Её сознание, выжженное адреналином, сузилось до тоннеля: на одном конце — Ремлин. На другом — чудовище. Всё остальное перестало существовать. Время замедлилось, растянулось, как резина. Она видела каждое движение «Шиногрыза», каждую каплю его слюны, каждый осколок бетона, летящий в стороны. Слышала собственное сердце — редкие, тяжёлые удары, отдающиеся в висках. Её рука сама, на чистом мышечном рефлексе, скользнула под плащ. Во внутренний, потайной карман. Тот самый, что был предусмотрен эскизом Августа. Пальцы нащупали холодные, знакомые рёбра стального веера. Она выхватила его. Лезвия с тихим, смертоносным звоном раскрылись, поймав солнце и отразив его в глаза чудовища. «Шиногрыз» на секунду ослеплённо моргнул. Но это был просто веер. Просто оружие. Против твари четвёртого класса его было недостаточно. Он бы поцарапал, разозлил, но не остановил. И тогда её левая рука взметнулась к волосам. «Абак», мирно дремавший в пучке, превратившись в обычную шпильку, дёрнулся и оказался в её пальцах, пульсируя холодным, белым светом. Не для анализа. Не для расчётов. Не для построения идеальных маршрутов. Она поднесла его к стали веера. И начала рисовать. Не в воздухе. Не на бумаге. Прямо на металле. Движения были бешеными, отчаянными, но каждое — выверенным до микрона. Кончик «Абака» высекал из воздуха сгустки серебристого света, которые тут же, с шипением раскалённого масла, вплавлялись в сталь, оставляя на ней пульсирующий, живой узор. Это была не просто руна остроты. Это была руна РАССЕЧЕНИЯ. Абсолютная, концептуальная идея «разрезать всё», вобравшая в себя весь её страх за Ремлин, всю ярость на этот мир, всё отчаяние последних минут. Она рисовала её на лету, почти не глядя, полагаясь только на инстинкт и память тела, пока «Шиногрыз», наконец поняв, что перед ним не просто муха, а что-то опасное, с рёвом разворачивался к ней, занося лапу-компрессор для сокрушительного удара. Руна легла на сталь с такой температурой, что от веера повалил густой, обжигающе-горячий пар. Веер перестал быть просто оружием. Он стал Джинки. Одноразовым, выжженным из самой её сути, созданным для удара. — РЕМЛИН, ЗАКРОЙ ГЛАЗА! — заорала Лианна, бросаясь вперёд. «Шиногрыз» ударил. Лианна не стала уклоняться. Она скользнула под его лапу, пропуская удар в миллиметре от своего плеча, и полоснула веером по основанию конечности. Там, где зачарованное лезвие коснулось сплавленной резины и металла, материя не разрезалась. Она распадалась. Рассыпалась на мельчайшие, безжизненные частицы, как песчаная скульптура под ударом гигантского молота. Лапа «Шиногрыза» просто исчезла, осыпавшись серой пылью. Чудовище взревело — не от боли, от непонимания. Этого не могло быть. Этого не должно было быть. Но Лианне было плевать, что «должно», а что «нет». Она двигалась как демон, как воплощение самой смерти, выпушенной на свободу. Каждое её касание веера оставляло на теле твари новые проплешины распада. Грудная клетка. Вторая лапа. Часть морды. «Шиногрыз» метался, пытаясь достать её, но она была быстрее, вертлявее, безумнее. Бой был тихим и страшным. Не было рёва, только шипение рассекаемой материи, тяжёлое дыхание Лианны и влажные, чавкающие звуки падающих кусков. Она уворачивалась от ударов, которые могли раздавить её в лепёшку, и каждый её выпад стоил чудовищу части тела. Но и она платила цену. Осколок шины, оторвавшийся от твари, впился ей в бедро, войдя глубоко в мышцу. Она даже не вскрикнула — только стиснула зубы и продолжила атаковать. Взмах хвоста-троса сбил её с ног, отбросив на груду металлолома. Она ударилась спиной, воздух вырвался из лёгких с болезненным стоном. На секунду перед глазами потемнело. — ЛИАННА! — донёсся отчаянный крик Ремлин. И этот крик выдернул её из темноты. Она поднялась. Снова. Стиснув зубы до скрежета, чувствуя, как кровь течёт по ноге, заливая сапог. Поднялась и пошла в атаку. Потому что за её спиной была Ремлин. Последний удар пришёлся в основание шеи. «Шиногрыз» замер, его единственный глаз расширился от ужаса, и начал распадаться. Сначала мелкие куски, потом крупные. Через минуту на месте грозного монстра четвёртого класса опасности осталась лишь груда инертного, мёртвого мусора. Веер в руке Лианны потух. Руна исчезла, оставив на стали едва заметные, будто выжженные изнутри, трещины. Он снова стал просто веером. Сломанным. Тишина. Только её собственное, хриплое, разрывающее лёгкие дыхание. Лианна медленно обернулась. Ремлин стояла, всё так же прижавшись к стене, с огромными, полными слёз глазами. Она смотрела не на груду мусора. Она смотрела на сестру. На её разорванный плащ. На окровавленное бедро. На лицо, залитое потом и пылью, на котором маска «Лис» отсутствовала напрочь. Было только одно — истощённая, выжженная, но живая любовь. Лианна сделала шаг. Острая, режущая боль пронзила ногу. Она споткнулась, едва не упала, удержалась, схватившись за ржавую балку. — Всё… всё в порядке, — выдохнула она. Голос был сломанным, хриплым, чужим. — Всё хорошо. Ты… ты цела? Ремлин кивнула, не в силах вымолвить ни слова. А потом сорвалась с места и повисла на шее сестры, рыдая в голос, навзрыд, уткнувшись лицом в её окровавленный плащ. Лианна обняла её в ответ. Стиснула так, будто хотела вплавить в себя, защитить от всего мира раз и навсегда. И стояла так, покачиваясь от боли и слабости, пока Ремлин не выплакалась. До штаба они добирались как призраки. Лианна, прихрамывая, опиралась на сестру, оставляя за собой кровавый след. Её плащ был порван в трёх местах, на бедре темнело жуткое пятно, лицо покрывали ссадины и кислотные ожоги от брызг слюны чудовища. Ремлин, дрожащая, бледная, но невредимая, поддерживала её, не переставая шептать: «Прости, прости, я дура, я больше никогда…» Их встретили на входе в штаб. Уборщики, толпившиеся в холле, замерли. Выражения их лиц говорили сами за себя: шок, ужас, непонимание. Кто-то охнул. Кто-то рванулся было к ним, но замер, потому что из тени архива, бесшумно и неотвратимо, выступила она. Семиу Гриер. Её жёлтые глаза за стёклами очков безошибочно нашли Лианну. Она медленно, с ног до головы, оглядела её. Разорванный плащ. Окровавленное бедро. Зажатый в побелевших пальцах сломанный веер. Лицо, с которого маска «Лис» была содрана усталостью, болью и остатками адреналина. Семиу не сказала ни слова. Просто смотрела. Долго. Очень долго. — Тисарк, — наконец произнесла она. Голос был ледяным, ровным, без единой эмоции. — Мой кабинет. Сейчас. Ремлин дёрнулась, открыла рот, чтобы возразить, но Лианна слабо сжала её руку. — Иди в мою комнату, — прошептала она. — Запрись. Никуда не выходи. Я приду. Она не могла позволить сестре услышать этот разговор. Кабинет Семиу был безупречен. Как всегда. Ни пылинки, ни лишнего листа на столе, ни намёка на то, что здесь живёт человек. Семиу указала на стул. Лианна села, стиснув зубы от боли, прострелившей ногу. Она положила сломанный веер на стол между ними. Как улику. Как признание. Как приговор. Семиу села напротив. Медленно сняла очки, протёрла их специальной салфеткой, надела обратно. Тишина в кабинете была плотной, как стена. — Отчёт о несанкционированном выходе за пределы штаб-квартиры, — наконец начала Семиу. Её голос звучал как зачитывание обвинительного заключения. — Одиночное столкновение с мусорной тварью класса «четыре» в зоне, официально считающейся очищенной. Использование Джинки, не зарегистрированного в общем реестре Уборщиков. Серьёзное повреждение казённого имущества… — она чуть склонила голову, глядя на окровавленное бедро, — то есть, себя. Ради спасения гражданского лица. Лианна молчала. Что она могла сказать? Всё было правдой. — Я активировала свои «Глаза», когда получила оповещение о всплеске аномальной энергии в том секторе, — продолжила Семиу. — Я видела. Видела, как ты рисовала. Как сражалась. Как умирала, но не останавливалась. Лианна замерла, готовясь к худшему. К увольнению. К аресту. К тому, что её вышвырнут к Ворону без защиты Уборщиков. Но Семиу сказала другое. — Твои показатели лояльности в тот момент, — она сделала короткую паузу, будто подбирая слова для описания чего-то невероятного, — зашкаливали. Вышли за пределы любых измеримых шкал. Ты была готова разорвать себя на атомы. Растерзать реальность. Ради неё. Лёгкий, едва заметный кивок в сторону, где за стенами штаба лежал Холст-Таун. Где сейчас, наверное, всё ещё тряслась от пережитого ужаса Ремлин. — И… — ещё один кивок, чуть более определённый, в сторону крыла, где располагались мастерские, — ради того, чтобы вернуться сюда. Лианна не стала уточнять, что она имела в виду. Они обе знали. — Это иррационально, — констатировала Семиу. — Глупо. Эмоционально. Крайне неэффективно с точки зрения сохранения ценного кадрового ресурса. Она замолчала. Встала. Подошла к сейфу, ввела сложный код, открыла тяжёлую дверцу. Достала оттуда не папку с обвинениями, не приказ об увольнении. Небольшую пластиковую карточку. Положила её на стол, рядом со сломанным веером. Лианна смотрела на карточку и не верила своим глазам. Это был не её старый пропуск. На этом значился повышенный уровень доступа. С золотой полосой. — Это неприемлемо… для обычного оперативника, — ровно сказала Семиу. — Но для того, кто является неотъемлемой частью этой сложной, хрупкой и абсолютно необходимой нам системы… это приемлемо. Она села обратно, сложив руки на столе. — Это доступ к закрытым архивам. В том числе к данным о перемещениях, неучтённых свалках, активности вне зон патрулирования, о которых не сообщают в открытых сводках. Чтобы твои расчёты были точнее. Чтобы ты знала, где могут оказаться «шикарные пустые стены». И… — она коснулась карточки кончиком пальца, — экстренное разрешение на вступление в бой. Минуя стандартную цепочку командования. Только при прямой, доказанной угрозе жизни подопечных Уборщиков или гражданских лиц на территории нашей ответственности. Её взгляд снова стал пронзительным, как лазер. — По каждому такому случаю будет составлен особый отчёт. Не для бухгалтерии. Для меня. С полной детализацией. Жёсткий. До последней царапины. Понятно? Лианна медленно кивнула. Горло перехватило. Голос вернулся хриплым, сдавленным шёпотом: — Понятно. — И последнее. — Семиу облокотилась на стол, приблизившись. — Твой инструмент. — Она кивнула на сломанный веер. — Почини его. Зарегистрируй как специализированный Джинки для экстренного реагирования аналитика. Название придумаешь сама. Я оформлю документы. Чтобы в следующий раз у тебя не было необходимости импровизировать настолько… ярко. Это привлекает ненужное внимание. Она выпрямилась, и её лицо снова стало непроницаемой маской. — Теперь иди. Ты нужна врачу. И… — в её голосе на долю секунды мелькнуло что-то, чего Лианна никогда раньше не слышала. Усталость? Да. Но не только. Что-то очень похожее на… теплоту. — Тому, кто сейчас, наверное, рвёт на себе волосы и проклинает все цвета, которые не смогли защитить тебя от дурного вкуса чудовища. Не подведи, Тисарк. Система держится на таких, как ты. На иррациональной преданности. Лианна взяла карточку. Она была тяжёлой. Не физически. Весом доверия. Весом новой ответственности. Весом выбора, который за неё сделали. Она встала, опираясь на стул, чтобы не упасть. Собрала сломанный веер. — Спасибо, мисс Гриер, — сказала тихо. — Не за что, — сухо ответила Семиу, уже разворачиваясь к своему терминалу. — Это инвестиция. С расчётом на высокую окупаемость. Теперь выйдите. У меня работа. Лианна вышла в коридор, прижимая к груди сломанный веер и горящую золотом карточку. И тут же в неё врезались. — ТЫ! — заорал Август, вылетая из-за угла с такой скоростью, что едва не сбил её с ног. Его лицо было белее мела, глаза за очками горели безумным, паническим огнём. — ТЫ — БЕЗРАССУДНОЕ, ИДИОТСКОЕ, НЕВЕРОЯТНО ГЛУПОЕ СОЗДАНИЕ! Я ТОЛЬКО ЧТО УЗНАЛ, ЧТО ТЫ… ЧТО ТАМ… ЧТО ЭТА ТВАРЬ… Я ЧУТЬ НЕ СОШЁЛ С УМА! У МЕНЯ РУКИ ТРЯСУТСЯ! СМОТРИ! Он выставил вперёд дрожащие руки, демонстрируя масштаб катастрофы. — А ЭТО, — он ткнул пальцем в её окровавленное бедро, — ЭТО ЧТО?! ЭТО ВХОДИТ В ТВОЙ ИДЕАЛЬНЫЙ ПЛАН?! — Август, я… — МОЛЧИ! — заорал он, но тут же его голос сорвался, и он просто рванул её в объятия, стиснув так, что затрещали рёбра. — Живая… дура… живая… Лианна замерла на секунду, а потом обмякла в его руках, уткнувшись лицом ему в плечо. Боль в ноге пульсировала, адреналин схлынул, оставив после себя выжженную пустоту, но здесь, в его объятиях, пахнущих краской, тканью и им, было спокойно. — Я в порядке, — прошептала она. — Ну, почти. — В каком «почти»?! У тебя нога… это… это дыра! У тебя дыра в ноге! А плащ! МОЙ ПЛАЩ! ТРИ МЕСЯЦА РАБОТЫ! ОН ИСПОРЧЕН! — Я починю. — ТЫ НЕ УМЕЕШЬ ШИТЬ! — Ты починишь. Он отстранился, посмотрел на неё. В его глазах всё ещё плескалась паника, но сквозь неё уже пробивалось облегчение и… гордость? — Починю, — кивнул он. — И веер твой сломаный починю. И ногу заштопаю. И вообще… — он шмыгнул носом, — ты как хочешь, а я теперь буду прикреплять к тебе маячок. Большой. Яркий. Чтобы я всегда знал, где ты и во что вляпалась. — Август… — И цвет! Я подберу идеальный цвет для этого маячка! Чтобы он сочетался с твоими пирсингами! Лианна не выдержала и рассмеялась. Сквозь боль, сквозь усталость, сквозь всё. Смех вышел хриплым, срывающимся, но настоящим. Где-то в глубине штаба её ждала сестра. Испуганная, но живая. В руках у неё был сломанный веер, который он обещал починить. В кармане лежала карточка с золотой полосой — доверие, оплаченное кровью. А рядом стоял он — громкий, безумный, абсолютно невыносимый и бесконечно родной. Мир не стал безопаснее. Тень прошлого никуда не делась. Ворон всё ещё ждал где-то в темноте. Но сейчас, в этом коридоре, с его рукой на своём плече и её сестрой, запертой в комнате и ждущей новостей, Лианна вдруг поняла одну простую вещь. Она была не одна. И это значило больше, чем все её идеальные расчёты, вместе взятые.