Язык тканей и чернил

Время на Земле было странной субстанцией. Оно не текло равномерно, как вода в чистом ручье, а скорее пульсировало, сжимаясь в моменты кризисов и растягиваясь в периоды затишья, оставляя после себя шрамы, морщины и — если повезёт — тёплые, уютные воспоминания. Для Лианны эти годы стали временем, когда слово «нормально» приобрело совершенно новый, абсурдный смысл. Нормально — это когда просыпаешься не в своей каморке, а в мастерской, заваленной образцами тканей, и первое, что видишь — физиономию Августа, склонившегося над тобой с сантиметром в руках. — ТЫ ШЕВЕЛИЛАСЬ ВО СНЕ! — оглашал он утреннюю тишину. — Я ЗАМЕТИЛ, ЧТО ТВОЯ ПРАВАЯ РУКА ДВИГАЛАСЬ ИНАЧЕ, ЧЕМ ОБЫЧНО! ЭТО МОЖЕТ БЫТЬ СВЯЗАНО С НОВЫМ ПИРСИНГОМ! ДАЙ Я ЗАМЕРЮ АМПЛИТУДУ! — Август, ещё даже солнце не встало, — мычала Лианна, зарываясь лицом в подушку. — СОЛНЦЕ НЕ ВЛИЯЕТ НА БИОМЕХАНИКУ ТЕЛА! ВСТАВАЙ, НАМ НУЖНО ЗАФИКСИРОВАТЬ БАЗОВЫЕ ПОКАЗАТЕЛИ ДО ЗАВТРАКА, ПОКА АЙЛИН НЕ НАЧАЛА ОРАТЬ ПРО СВОИ РЕАГЕНТЫ! Нормально — это когда на завтрак в дом Стилзов вваливаются все, кому не лень. Айлин уже колдует над своей кофеваркой, которая по сложности конструкции напоминает космический корабль, и орёт на Августа, который пытается стащить её последнюю булочку: — РУКИ УБРАЛ! ЭТО МОЁ! Я ВЧЕРА ЭКСПЕРИМЕНТИРОВАЛА С ТЕСТОМ ШЕСТЬ ЧАСОВ! — ТЫ ЭКСПЕРИМЕНТИРОВАЛА С ТЕСТОМ, А Я ЭКСПЕРИМЕНТИРОВАЛ С ТКАНЬЮ! МОЯ РАБОТА НЕ МЕНЕЕ ВАЖНА! — ТВОЯ ТКАНЬ НЕ СЪЕДОБНА! — НО ОНА КРАСИВАЯ! А ТВОЯ БУЛКА ПРОСТО ЖИР И УГЛЕВОДЫ! — ЭТО ЖИР И УГЛЕВОДЫ, КОТОРЫЕ ПОДДЕРЖИВАЮТ ТВОЮ ГЕНИАЛЬНУЮ, НО ТОЩУЮ ЗАДНИЦУ! Лианна, сидящая за столом с чашкой чая, лениво вставляла: — По моим расчётам, спор за булочку длится уже три минуты семнадцать секунд. За это время вы сожгли калорий больше, чем в этой булке содержится. Можете просто отдать её мне и сэкономить энергию. — НЕ ВМЕШИВАЙСЯ! — хором орали Август и Айлин. Нормально — это когда в разгар такого утра в дверях материализуется Джаббер. Бесшумный, длинный, с розовыми глазами, которые светятся нездоровым интересом ко всему, что движется. Он втягивает носом воздух, медленно обводит взглядом комнату и останавливается на Лианне. — Ты сегодня пахнешь… цифрами, — сообщает он доверительным шёпотом, который слышат все. — И страхом. Не твоим. Чьим-то чужим. Вкусным. Лианна, не моргнув глазом, откусывает булочку (которую всё-таки умудрилась перехватить, пока Август и Айлин выясняли отношения): — Это запах утренних отчётов. В них всегда много чужого страха. Особенно после вчерашней миссии Энджина. Джаббер задумывается, кивает и исчезает так же бесшумно, как появился. Судя по звукам из подвала, через минуту там начинается какой-то подозрительный грохот, перемежающийся тихим, восторженным голосом Новы: «О, смотри, если смешать это с серой, получится такой красивый зелёный…» Нормально — это когда из детской вылетают Лира и Кай, дети Айлин и Энджина. Лира уже командует братом так, будто готовится занять пост начальника штаба Уборщиков. Каю смотрит на мир с таким глубоким философским спокойствием, что иногда кажется — именно он здесь главный. — Тётя Лис! — Лира вцепляется в рукав Лианны. — А правда, что ты умеешь считать всё-всё на свете? А посчитай, сколько конфет мне нужно съесть, чтобы стать такой же умной, как ты? — Конфеты не повышают интеллект, — авторитетно заявляет Лианна. — Но если ты дашь мне одну, я, так и быть, просчитаю оптимальную стратегию захвата этой булочки у мамы. — Договорились! Кай молча садится рядом с Августом, берёт лоскут ткани и начинает сосредоточенно его разглядывать. Август смотрит на племянника с гордостью: — Этот парень пойдёт по моим стопам. Я чувствую. У него врождённое чувство фактуры. — Ему пять, он просто трогает тряпочку, — закатывает глаза Айлин. — ЭТО НЕ ТРЯПОЧКА! ЭТО ОБРАЗЕЦ ЭКСПЕРИМЕНТАЛЬНОГО ТОРИЙСКОГО ШЁЛКА! И ОН ЕГО УВАЖАЕТ! А где-то в углу, на специально отведённой территории, возятся Фульминант и Искорка — дети Джаббера и Новы. Человеческие дети, чьё существование до сих пор вызывало у всех лёгкий культурный шок. Фульминанту, старшему, было шесть, и он уже проявлял подозрительный интерес к тому, как красиво лопаются мыльные пузыри. Искорке, младшей, было три, и она могла часами сидеть и смотреть на пламя свечи, загадочно улыбаясь. — У них взрывоопасный период, — гордо сообщала Нова всем, кто спрашивал. — Фульминант сейчас учится контролировать силу разрушения. А Искорка… она просто ждёт. Это пугает, да? — Пугает, — честно признавалась Лианна. — Но ты же их мать. Тебе виднее. — О, я планирую начать обучение, как только они научатся говорить полными предложениями. Представляешь, семейные подрывы по выходным? Это же поэзия! Лианна представляла. И каждый раз её внутренний аналитик выдавал сбой. Но самым нормальным в этой новой норме были вечера. Когда дом затихал, дети укладывались спать (после долгих препирательств, потому что Лира требовала ещё одну сказку, Кай просто закрывал глаза и отключался, а Фульминант и Искорка засыпали только под тихое шипение, которое Нова называла «колыбельной взрывов»). Тогда Август и Лианна забирались в его мастерскую — их личное пространство посреди всеобщего хаоса. Он создал для неё перчатки. Не просто перчатки — шедевр инженерной мысли, обёрнутый в дизайн. — СМОТРИ! — орал он, вручая ей коробку. — Я РАБОТАЛ НАД ЭТИМ ТРИ МЕСЯЦА! ТРИ! НОЧАМИ! КОГДА ТЫ ДУМАЛА, ЧТО Я СПЛЮ, Я НА САМОМ ДЕЛЕ ПРОКЛАДЫВАЛ МИКРОКАНАЛЫ В КОЖЕ! Перчатки были из тончайшей, но невероятно прочной кожи Тори. Они облегали кисть, как вторая кожа, оставляя полную свободу движений. Но главное — на тыльной стороне ладони и вдоль пальцев были вплетены гибкие, почти невесомые магнитные направляющие. Её «Абак» мог защёлкнуться в них в любом положении — для письма, для рисования в воздухе, для мгновенного доступа. — Это… — Лианна рассматривала подарок, не веря своим глазам. — Это гениально. — Я ЗНАЮ! — Август сиял. — ТЕПЕРЬ ТВОЯ ЭФФЕКТИВНОСТЬ ПОВЫСИТСЯ КАК МИНИМУМ НА ДВЕНАДЦАТЬ ПРОЦЕНТОВ! Я РАССЧИТАЛ! — Ты рассчитал? Ты? — Ну, я попросил тебя рассчитать, а потом просто запомнил цифру! Но идея моя! Она рассмеялась и надела перчатки. Они сели идеально. Будто всегда были её частью. — Спасибо, — сказала она тихо. — НЕ ЗА ЧТО! — гаркнул он. — А ТЕПЕРЬ ДАВАЙ ПОСМОТРИМ, ЧТО ТЫ ТАМ НАРИСОВАЛА ДЛЯ МОЕЙ НОВОЙ КОЛЛЕКЦИИ! Она развернула перед ним свои эскизы. Это была не просто работа. Это было сотворчество. Для плаща-невидимки она придумала узор из убегающих теней — тонких, почти незаметных линий, которые при определённом освещении складывались в надпись: «Меня здесь нет». Для бронежилета Риё — стилизованные ножницы, разрезающие паутину страха, с намёком на её прошлое и настоящее. Для Гиты — весёлого кайдзю, прячущегося в кармане, готового в любой момент выпрыгнуть и спасти положение. — ЭТО! ЭТО ГЕНИАЛЬНО! — Август носился по мастерской, размахивая эскизами. — ТЫ ПОНИМАЕШЬ, ЧТО ТЫ СДЕЛАЛА? ЭТО ЖЕ НЕ ПРОСТО УКРАШЕНИЯ! ЭТО ДУША ВЕЩИ! ИХ ИСТОРИЯ! ИХ ХАРАКТЕР! — Я понимаю, — улыбалась Лианна. — Я аналитик. Понимать — моя работа. — ТЫ НЕ АНАЛИТИК! ТЫ ХУДОЖНИК, КОТОРЫЙ ПРИКИДЫВАЕТСЯ АНАЛИТИКОМ! — А ты — дизайнер, который прикидывается инженером. Мы квиты. Они могли препираться часами. А могли молчать. Сидеть в тишине, слушать, как потрескивает «эстетический источник теплового излучения» (камин, который Август упорно отказывался называть просто «камином»), и просто быть рядом. Иногда они спали вместе после особенно тяжёлых дней. Не для страсти. Для покоя. Просто сон, где её спина прижата к его груди, его рука обнимает её, а дыхание — ровный, убаюкивающий фон, заглушающий отголоски старых кошмаров. В такие ночи мир сужался до размеров тёплой постели, пахнущей кожей, краской и им. А иногда тишина взрывалась иным огнём. Страстным, тихим, стремительным. Их близость была ещё одной формой творческого диалога — без слов, на языке прикосновений, доверия и абсолютного понимания, когда знаешь карту шрамов и страхов другого человека и обходишь их… или касаешься, чтобы исцелить. Это не было бегством. Это было утверждением жизни. Здесь. Сейчас. В этом теле, с этим человеком. Ремлин, которой уже стукнуло двадцать и которая вовсю руководила арт-резиденцией в Холст-Тауне (и, кстати, её граффити теперь официально признали искусством, а мэр даже повесил табличку на стене администрации), была в полном восторге от развития событий. — НУ ЧТО, КОГДА УЖЕ? — подкатывала она к сестре при каждой встрече, сверкая глазами. — СМОТРИ, У АЙЛИН И ЭНДЖИНА ВОН КАКАЯ КРАСИВАЯ СЕМЬЯ! ДВОЕ ДЕТЕЙ! А У ДЖАББЕРА И НОВЫ — ЕЩЁ ДВОЕ! А У ВАС? ТАКАЯ ПУСТАЯ СТЕНА В ГОСТИНОЙ ПРОСТО ПРОСИТ СЕМЕЙНОГО ПОРТРЕТА! Лианна краснела, как подросток, и отмахивалась: — НАМ И ТАК ХОРОШО! Нам хватает нашего… тихого искусства! Не всем же нужен взрывной салют из пелёнок и погремушек! — Тихого? — хохотала Ремлин. — ВЫ? С ТВОИМИ-ТО НЕРВАМИ И ЕГО ГРОМКОСТЬЮ? ВЫ САМЫЕ НЕТИХИЕ ЛЮДИ, КОТОРЫХ Я ЗНАЮ! ВЫ ПРОСТО ДУМАЕТЕ, ЧТО ВЫ ТИХИЕ, ПОТОМУ ЧТО ОСТАЛЬНЫЕ ОРУТ ГРОМЧЕ! И в этом была правда. В этом доме, среди взрывов, криков, детского визга, бесконечных споров Айлин и Августа, таинственных появлений Джаббера и тихих комментариев Новы, они действительно были тихой парой. Тихая — по местным меркам. По меркам нормального мира они были просто невыносимы. Но это был их мир. Однажды ночью старый кошмар вернулся. Не Ворон. Не тень прошлого. Что-то более абстрактное и оттого более жуткое: бесконечный белый коридор без дверей, где терялось всё, что она любила. Она проснулась с тихим всхлипом. Сердце колотилось, пробивая путь сквозь рёбра. Темнота комнаты была не враждебной — мягкой, знакомой, пахнущей им. — Я боюсь, — прошептала она в подушку, не ожидая ответа. Голос был хриплым от сна и неотступающего ужаса. — Что однажды… моих цифр, моих планов, моих рун… не хватит. Чтобы защитить её. Чтобы защитить всё это. Август не проснулся. Он был в той пограничной зоне, где сон смешивается с реальностью. Но на чистом инстинкте его рука обвила её, притянула ближе, прижала свою ладонь к ее сердцу. Его губы шевельнулись у неё в волосах. — М-м-м… тогда нарисуй ей новую реальность, — пробормотал он, слова были смазанными, но интонация — абсолютно серьёзной, как если бы он обсуждал дизайн новой куртки. — А я… сошью для неё гардероб… ко всей этой новой реальности… Полный… эксклюзив… от повседневного до вечернего… С защитными рунами, конечно… Всё будет… м-м-м… в стиле… в НАШЕМ стиле… Он замолчал, проваливаясь обратно в сон. Лианна замерла. А потом тихий, сдавленный смешок вырвался из её груди. Он перешёл в дрожь, а по щекам, прижатым к подушке, потекли слёзы. Но это были не слёзы страха. Это были слёзы того самого иррационального, переполняющего чувства, которое не вмещали никакие цифры. Он, спящий, предлагал ей в ответ на экзистенциальный ужас — дизайн-проект. Абсурдный. Совершенный. Их. Она в темноте нащупала его руку, всё ещё обнимающую её. Сцепила свои пальцы с его. Ладонь была тёплой, чуть шершавой от постоянной работы с тканью и инструментами, бесконечно надёжной. Она больше не была одна. Её мир, когда-то построенный на хрупком каркасе расчётов, лжи и стальных лезвий, теперь держался на чём-то новом. На прочной, тёплой, абсолютно безумной ткани. Ткани их любви, в которую были вплетены нити доверия, общих шуток, тишины мастерской, дурацких споров, эскизов на полях и сонного бормотания о гардеробе для новых вселенных. Утром она проснулась от оглушительного: — ЛИАННА! Я ВСПОМНИЛ! МНЕ ПРИСНИЛСЯ ГЕНИАЛЬНЫЙ ФАСОН ДЛЯ НОВОЙ ЛИНЕЙКИ! СМОТРИ! Я УЖЕ ВСЁ ЗАРИСОВАЛ, ПОКА ТЫ СПАЛА! Она открыла глаза. Август стоял над ней с взлохмаченными волосами, в одном халате, сжимая в руках мятую бумажку, на которой действительно был набросан потрясающий плащ. — Август, ещё даже солнце не встало… — СОЛНЦЕ НЕ ВЛИЯЕТ НА ТВОРЧЕСКИЙ ПРОЦЕСС! ЭТОТ ПЛАЩ БУДЕТ ШЕДЕВРОМ! ОН СОЧЕТАЕТ В СЕБЕ ЗАЩИТНЫЕ СВОЙСТВА И АБСОЛЮТНУЮ НЕВИДИМОСТЬ! ПРЕДСТАВЛЯЕШЬ? ТЫ МОЖЕШЬ БЫТЬ ГДЕ УГОДНО, И ТЕБЯ НИКТО НЕ УВИДИТ! — Я и так умею быть невидимой. Это моя профессия. — НО ТЕПЕРЬ ЭТО БУДЕТ СТИЛЬНО! Она села на кровати, взяла его за руку и притянула к себе. Он замер, удивлённый. — Знаешь что? — сказала она. — Ты прав. Это будет стильно. А теперь иди сюда. — ЧТО? ЗАЧЕМ? У МЕНЯ РАБОТА! — Работа подождёт. А это… — она поцеловала его, — не подождёт. Где-то в доме уже началась обычная утренняя перепалка: Айлин орала на Энджина, который пытался стащить её кофе. Дети носились по коридорам, разнося радость и хаос. Из подвала доносилось подозрительное шипение и тихий, счастливый голос Новы: «О, какой красивый оттенок красного…» А в мастерской, в этом маленьком островке посреди безумия, двое людей, которых свели вместе цифры и ткани, расчёты и безумные идеи, просто были рядом. И это была их новая норма. Не идеальная. Не безопасная. Иногда оглушительно громкая. Иногда пугающе тихая. Но их. И в её надёжности Лианна не сомневалась ни на один свой, безупречно просчитанный процент. Потому что некоторые вещи невозможно просчитать. И именно они — самые важные.