сладость или гадость.

Смена в мастерской не отличалась от тех, что были вчера, позавчера, месяц назад, два… Так можно продолжать до бесконечности. Билли много потел, вонял машинным маслом и был в мазуте. Сейчас ковырялся в чьей-то старой «бэхе», почти такой же, как у Харрингтона. Та, что почила в изнанке. У машины полетел движок, и ковырять его в такую жару одетым — самая настоящая пытка. Поэтому кроме красных шорт одежды на нем не было.  Кроме старика-владельца его никто не видел, поэтому можно не переживать о том, что у кого-то возникнут вопросы о шрамах на животе и предплечьях. Эти рубцы он ненавидел. Мало того, что они полностью испортили его имидж, заставили прятаться в водолзаки и куртки даже в жару, так еще это было ахуеть каким воспоминанием о пережитом. Он так и не проговорил этого всего ни разу, ни с кем. Слабость не должна была выходить наружу, ведь тогда люди начнут воспринимать тебя как живого человека, а не как хамоватую машину. Этому научил отец. Кулаками, ремнём. Не ной. Не жалуйся. Не показывай, что тебе больно. Боль — это для жертв. А он не хотел снова стать чьей-то жертвой. Стало невыносимо от пота, льющегося со лба. Глаза разъедало от соли, вытереться было нечем, ведь если схватить такими грязными руками какую-нибудь тряпку, то жжение явно не закончится, а станет сильнее. Возможно, его начальник именно так лишился одного глаза. Старик, конечно, молодец. Руки уже нихрена не держали, почти ослеп на второй, но продолжал свое дело. Билли взял бутылку с водой, налитой на улице из колонки, и облился с ног до головы. Открыл рот, чтобы попить заодно. Мерзко, возможно, собственный пот со смешанной грязной водой пить, но ему насрать. Немного отдышался, и снова вернулся к работе. Хотелось закончить с движком сегодня, чтобы получить от владельца на чай. Оплату он получал почасовую, почти минимальную. Её бы в жизни не хватило ни на что, если бы не старался. Иногда представлял, что работает в стриптиз-клубе для женщин за 40, гребет деньги лопатой. Но чертова неведомая хуетень из другого мира закрыла этот путь, не успел он на него даже ступить. Может, телом он и был в душной мастерской с противным желтым освещением, работал руками, и все такое, но мысли явно были не здесь.  Они возвращались в другое место. В его дом, в сегодняшнее утро. Он ушел на работу в пять утра, потому что стало невыносимо находиться рядом со Стивом. Он спал слишком мирно. В его футболке, на его подушке. Билли чувствовал себя так, будто охраняет покой принцессы в замке. Забавно, ведь Харрингтон и был принцессой.  Когда в 4:30 он понял, что ложиться спать смысла нет, то решил, что откроет мастерскую пораньше. Принял душ, отмываясь от остатков шпаклевки, покурил раза три на кухне, лишь немного приоткрыв окно. Морозить зад на улице не хотелось. Думал постоянно о том, что случилось. Как он зажал Харрингтона возле замазанной белой пастой стены, как долго смотрел ему в глаза. А потом поцеловал, лапая под синей футболкой с забавным воротником. Это не казалось чем-то мерзким, как было с другими парнями. Других представителей мужского пола не хотелось целовать, только трахать раком, чтобы не видеть лица, а потом быстро сбегать от них. Со Стивом по другому. Теперь по другому. В первый раз он поступил глупо, когда сбежал. Подумал, что если сблизится с ним немного, то все, что он чувствовал последние несколько лет — пройдет. Казалось, что просто хочет заполучить самое лучшее в этом городе себе. Но не прошло, захотелось только больше. Когда выезжал из города, то искал похожих, спал с ними и уходил. Это казалось привычным и правильным. Ночевки с поцелуями не вписываются в его уклад. — Харгроув, заканчивай. Весь день под капотом копаешься, как черепаха, — старческий голос соединил тело и разум Билли обратно в единое целое, и заставил ускориться. Он и правда гайки закручивал со скоростью, с которой проводят операции на сердце. Слишком медленно. Не хотелось вообще тут находиться, что-то чинить, хотелось снова оказаться в одной кровати с Харрингтоном, и, может, уснуть. Он не спал всю ночь, организм напоминал об этом каждый раз, как он закрывал глаза. Если не открыть их побыстрее, то можно было задремать в любом положении. — Ага, позвоню хозяину, сообщу, что может забирать свое ведро. Верну все на место только, — он согласно кивнул, ускорился даже немного. За час точно все доделает, и, может, успеет застать Стива у себя дома. Перебросится с ним парочкой едких фраз, а может, осмелится снова прижать его к стенке и поцеловать. Будет лапать за бедра, гладить по груди. Забавно, что эта принцесса никак не борется со своей растительностью, видимо, хочет показаться мужественнее. О, Билли безумно хотелось показать Стиву, что на самом деле делает мужественнее. Он бы брал его сначала медленно, давал привыкнуть. Шептал бы на ухо все, что придет в голову. И Харрингтон бы краснел от ушей до пяток, выгибался бы в спине, просил больше. И он бы дал Королю больше. От таких фантазий член в шортах дал о себе знать, стал тверже. Чего-чего, а стояка в мастерской у него еще не было.  Машину он кое-как доковырял к шести вечера. Привел в более-менее божеский вид, протер от масла и пыли, проверил движок, навернув пару кругов вокруг мастерской. Он скучал по своей «Камаро». Малышку было невозможно подлатать после событий в Молле, и Нил оставил ее на свалке. Об этом ему рассказала Макс, когда увидела, с какой нежностью ее брат водит фургон для вылазок. Он и не ожидал чего-то другого от своего дерьмового папаши, но все равно на душе кошки скребли. Хотел взять подержанную, но в этой дыре нет ничего подходящего под его скромный бюджет. После внезапного переезда не хватало даже на велосипед. Сьюзен, конечно, помогла деньгами с продажи своего фургона, но этого едва хватило, чтобы без заемов купить дом какой-то почившей старухи. Дети продали его за бесценок, лишь бы не возиться с этой рухлядью. До дома всегда шел пешком. В Хоукинсе всего пара автобусов, маршруты у всех неудобные, так и так пришлось бы тратить полчаса на пересадки. Ногами дойдет минут за сорок, заодно подышит, и проветрится. Прохладный октябрьский воздух после спертого и тяжелого аромата мастерской казался почти Калифорнийским. Возле океана всегда дышать приятнее, Билли напоминал себе постоянно, что слишком надолго задержался в этом неприятном месте. Скоро зима, снег и сугробы, на побережье этого всего нет и не было никогда. Хотелось домой. Там свободнее, солнце и голые девочки. Ха, какая разница на девочек, если член теперь встает только на Стива, его задницу, бедра и остальные части тела. Возможно, сегодня он передернет на фантазию о голом Харрингтоне, раскинутом на белом песке под палящим солнцем.  Прогулка немного взбодрила, навела в голове относительный порядок. Теперь это не была каша под названием «Стив и его губы», а более менее приятный план, в котором он сначала трахает красавчика, потому неизвестно откуда берет деньги на машину, а потом вместе с бойфрендом переезжает обратно в родные края. Непонятно только, где пункт «сделать Харрингтона бойфрендом». Все как обычно, на самотек.  Ключ нашелся там, где Билли и велел его оставить. Расстроило немного, что не пересеклись. Но это же Стив, как он бросит своих детишек. Дома всегда тихо, пахнет ремонтом. Он постоянно что-то красил, чтобы навести какой-никакой уют. На самом деле, на все это ему насрать. Просто нужно было занимать себя чем-то вечерами, чтобы не опуститься до регулярных попоек, или еще чего похуже. Куртку повесил на импровизированную вешалку: несколько гвоздей, прибитых к вкрученной в стену доске, и сразу юркнул на кухню, проход туда был слева от входной двери. Дверные проемы делались явно под кого-то, кто был не выше ста шестидесяти сантиметров, приходилось опускать голову, чтобы не влететь лбом в итак ветхий деревянный косяк. Турка была пустая, в раковине кружка. Выпил кофе, это улыбнуло. Тот самый клочок, что он выдрал с утра откуда-то из тетрадки был на месте. Ему, конечно, хотелось, чтобы Стив чирканул пару слов перед уходом, но он на это не надеялся. Чужие буквы забавно прыгали вверх-вниз, как будто ребенок писал. Когда прочел, заржал в голос. Он готов поставить сотню, что Харрингтон минут двадцать думал над тем, как поудачнее подъебнуть. А потом увидел постскриптум… Губы сами собой расползлись в улыбку. Не ту, хищную, которой он обычно скалился на недоброжелателей в баре. Не ту, язвительную, которую приберегал для особо тупых клиентов. Нормальную. Человеческую. Пиздец. — Что же ты делаешь со мной, Харрингтон?