Яд для двоих

Му Цин лежал неподвижно, но внутри него разворачивалось настоящее побоище. Эта война была куда страшнее всех тех битв, через которые он прошел за сотни лет. Каждый вдох давался с трудом. Мысль о том, чтобы избавиться от ребенка, жгла его сознанием, словно раскаленное клеймо. Он — Бог Войны. Он тот, чьим призванием было защищать жизни, пусть и с клинком в руках. Как он, видевший столько смертей, мог сам стать причиной гибели того крошечного существа, что только начало пульсировать в нем? Это было бы не просто падением — это было бы убийством самого себя. Инстинкты омеги проснулись внезапно и властно. Они затопляли разум сладким и ядовитым приливом, заставляя каждую клетку тела кричать: «Защищай! Люби! Это твое!» Эти первобытные чувства требовали, чтобы он свернулся клубком вокруг этого сгустка энергии и никого к нему не подпускал. Но та же самая материнская природа, парадоксально и жестоко, подталкивала его к обратному. «Если я оставлю его, какая жизнь его ждет?» — думал Му Цин, и пальцы судорожно сжимали одеяло. — «Быть бастардом демона и падшего бога? Жить в тени чужого величия, зная, что его отец предпочел бы видеть на моем месте другого? Быть ненужным, брошенным, вечным напоминанием об ошибке?» Его любовь к еще не рожденному ребенку была настолько болезненной, что он всерьез задумывался: не будет ли милосерднее оборвать всё сейчас? Убить его, чтобы он никогда не узнал горечи отвержения. Убить его, чтобы защитить от того холода, в котором сам Му Цин прожил столетия. Он почувствовал, как по щеке всё-таки скатилась одна-единственная слеза, исчезая в шелке подушки. Му Цин ненавидел себя за эту слабость. Ненавидел Хуа Чэна за его честное «не знаю». Ненавидел Се Ляня за то, что тот просто существует, лишая Му Цина даже призрачного шанса на первое место. — Это не честно... — прошептал он в пустоту комнаты, чувствуя, как внутри него бьются два зверя: один хочет согреть, а другой — избавить от страданий самым радикальным способом. Хуа Чэн, сидевший напротив, видел, как дрожат плечи омеги, как тот бледнеет, уходя вглубь своего кошмара. Он не знал, что именно сейчас решается в голове Му Цина, но запах страха и отчаяния, исходивший от него, был настолько острым, что демон невольно подался вперед, сокращая дистанцию.

***

Хуа Чэн ушел, оставив после себя лишь тихий звон серебряных цепочек и тяжелое обещание вернуться поздно. Его предупреждение о «делах» должно было успокоить, но для Му Цина оно стало сигналом к действию. Одиночество в роскошной спальне Призрачного города внезапно стало удушающим, а стены — слишком тесными. Му Цину было страшно. Настолько страшно, что сердце, казалось, билось где-то в самом горле, мешая дышать. Это был не тот страх, что охватывает перед сильным противником в бою, а липкий, первобытный ужас перед самим собой и тем выбором, который он уже сделал. Дрожащими руками он схватил заранее приготовленный пакет с травами. Сверток жег пальцы, словно раскаленный уголь, но Му Цин сжал его мертвой хваткой. Он не мог больше здесь оставаться. Не мог смотреть в глаза демону, который «не знает», что будет завтра. Собрав последние крохи духовных сил, Му Цин активировал перемещение. Секундное головокружение, вспышка света — и он оказался в тишине своего дворца на Небесах. Здесь было холодно и стерильно, пахло пылью и одиночеством. Его родной дом встретил его безмолвным осуждением. Му Цин обессиленно прислонился к закрытой двери, сползая по ней на пол. Пакет с травами выпал из его рук, рассыпая по безупречному мрамору сухие стебли и лепестки. Он смотрел на них расширенными от ужаса глазами, осознавая, что теперь он один на один со своим решением. Бежать больше было некуда.

***

Фэн Синь сидел в своих покоях, монотонно перебирая свитки с молитвами, когда надломленный, почти неузнаваемый голос Му Цина в голове заставил его вздрогнуть. — Фэн Синь... ты занят? — голос омеги звучал так, будто он балансировал на краю пропасти. — Нет, — коротко бросил Наньян, уже вскакивая с места. — Можешь прийти? Пожалуйста. Фэн Синь рванул из дворца, сбивая с ног собственных служащих и не заботясь о приличиях. В груди набатом било плохое предчувствие. В голове роились жуткие картины: Му Цин, истекающий кровью после очередного визита к демону, Му Цин, на которого напали враги, умирающий Му Цин... Ворвавшись в спальню Генерала Сюаньчжэня, он резко затормозил. Картина была иной, но не менее пугающей. Му Цин сидел перед низким столиком, на котором дымилась пиала с мутной, желтоватой жидкостью. Его била крупная дрожь, а вид был таким, словно он вот-вот забьется в истерике. Фэн Синь медленно опустился на пол рядом. — Ты чего? — тихо спросил он, боясь спугнуть остатки самообладания друга. — Заставь меня это выпить, — прохрипел Му Цин, не поднимая глаз. — Что это? Это яд?! Ты совсем сдурел?! — Синь потянулся к пиале, чтобы выплеснуть содержимое. — Это яд... но не для меня, — Му Цин перехватил его руку. Его пальцы были ледяными. — О чем ты? — Это... для прерывания беременности. Глаза Фэн Синя медленно округлились, а челюсть буквально отвисла. Несколько секунд он просто глотал воздух, пытаясь осознать масштаб катастрофы. — А-а?! Ты... ты что, серьезно?! Омега выглядел абсолютно раздавленным, лишенным своей привычной брони. Фэн Синь, собрав волю в кулак, попытался рассуждать здраво: — Так... ладно. Хорошо. Ну, вернее, это совсем, блять, не хорошо, но... если ты так решил, давай. Пей эту дрянь и покончим с этим. Му Цин вдруг всхлипнул и спрятал лицо в ладонях. Плечи его затряслись в беззвучном рыдании. Фэн Синь застыл, не смея пошевелиться. За все столетия их знакомства он ни разу не видел, чтобы Му Цин плакал. Как бы его ни задевали, как бы тяжело ему ни было, он всегда стойко проглатывал обиду, превращая боль в ярость и крики. Он никогда не позволял себе слез из-за себя. Но сейчас плотину прорвало. Видеть вечно гордого Сюаньчжэня в таком состоянии было физически больно. — Эй... ну ты чего? — Синь неловко коснулся его плеча. — Я не могу... — Му Цин заговорил сквозь слезы, и его слова были полны жгучей самоненависти. — Как я могу убить невинного ребенка?! Я бог... я должен спасать жизни, так как я могу её отнять? Хуевый из меня бог, Фэн Синь. Просто ничтожество. — Да не наговаривай ты на себя! — Фэн Синь сжал его плечо сильнее. — Давай, пей. Это не тот ребенок, который тебе сейчас нужен. Он не будет счастлив, ты сам это понимаешь. Зачем ему такая жизнь? Тебе станет легче, когда всё закончится. — Я не знаю-ю-ю! — Му Цин завыл, утыкаясь лбом в колени. — Я идиот! Полный идиот... Он... он сказал, что хочет, чтобы я родил. — Еще лучше, блять, — прорычал Фэн Синь, чувствуя, как в нем вскипает ярость на Хуа Чэна. — Сначала ломает тебе ребра, а теперь хочет в «папочку» поиграть? Не слушай его! Пей. Му Цин протянул дрожащую руку к пиале, но его пальцы так сильно колотило, что жидкость начала выплескиваться на стол. Он смотрел на это варево, как на свой смертный приговор. Фэн Синь хмурился, глядя на то, как Му Цин буквально рассыпается на части. Его прямолинейный ум пытался найти логику там, где господствовали одни инстинкты и боль. — Хочет — перехочет! — отрезал Синь. — Не раскисай, Му Цин. Ты молодой, сильный бог. Будет у тебя еще куча детей, когда всё уляжется. — Я не хочу кучу детей! — выкрикнул Цин, и в его голосе прорезалась такая отчаянная нота, что по спине Наньяна пробежал холодок. — Я хочу ЭТОГО НЕ УБИВАТЬ! У омеги начиналась самая настоящая истерика. Он метался взглядом по комнате, словно искал спасения от самого себя. Фэн Синь всерьез испугался — он никогда не видел Сюаньчжэня в таком невменяемом состоянии. — Ну ты подумай! — Синь схватил его за плечи, пытаясь встряхнуть. — Оно того стоит?! У тебя впереди вечность, куча времени! — Даже если и захочу?! — Цин сорвался на крик, и слезы градом покатились по его щекам. — От кого мне рожать?! Вокруг одни идиоты! И мой альфа — придурок! И я сам — идиот!! Как можно было опуститься так низко... Фэн Синь тяжело вздохнул. Он видел, что уговоры не работают, а Му Цин лишь глубже загоняет себя в пучину сомнений. — Так, всё. Меньше слов — больше дела. Ты накручиваешь себя. Решил пить? Пей. Ты бог, в конце концов, ты должен быть храбрым и сильным, даже если это идет наперекор твоей воле. — Если бы тебе сказали избавиться от своего ребенка, ты бы был храбрым?! — Му Цин впился в него яростным взглядом. — Был бы! — рявкнул Синь в ответ. — Потому что я в первую очередь думал бы о судьбе этого несчастного ребенка! — Я могу прыгнуть в пучину, если надо... пойти драться хоть с кем... но это... Чем больше Му Цин говорил, тем сильнее дрожали его руки. Фэн Синь понял: если он сейчас не вмешается, Цин так и просидит над этой чашей до рассвета, медленно сходя с ума. Наньян решил, что легче сделать всё самому, взяв грех на свою душу. Он резко выхватил пиалу, другой рукой надавил Му Цину на подбородок, заставляя того приоткрыть рот, и влил горькое, обжигающее варево. Как только Му Цин дернулся, Синь зажал ему рот ладонью, не давая выплюнуть жидкость. Горло Му Цина судорожно сократилось. Он проглотил напиток, и едкий, травяной вкус обжег его пищевод. Синь тут же отпустил его. — Всё. И не вздумай выводить его обратно! — сурово бросил он, хотя в глубине души его самого мутило от содеянного. Му Цин зашелся в кашле, а затем, громко и надрывно всхлипнув, просто повалился на пол. Он свернулся в клубок, подтянув колени к груди и обхватив руками живот, словно пытаясь защитить то, что уже было обречено. — Моя ляля-а-а... — захныкал он, и этот детский, беспомощный звук полоснул Фэн Синя по сердцу. — Ну, Цин... ты взрослый человек, — Синь неловко присел рядом, не зная, куда деть руки. Омега лишь уткнулся носом в холодный мрамор, продолжая скулить: — Ляля-а... — Твоя ляля жила бы в вечном несчастье, если бы ты её оставил, — попытался вразумить его Синь. — Ты об этом подумал? — Я бы его воспита-а-ал... — простонал Му Цин в пол. — Ага, конечно. Ты посмотри на себя! Одного отца нет, второй — в вечной депрессии. Ты такой жизни ему хотел? — Не-е-ет... — Ну а что тогда? — Хочу альфу-у-у! — Му Цин зарыдал в голос, окончательно теряя остатки достоинства. Фэн Синь чуть не поперхнулся собственным дыханием. Его глаза снова стали размером с чайные блюдца. — Чего?! Ох, боже... Ты совсем не в себе, Му Цин. У тебя мозг от этих трав поплыл. — Уйди с глаз моих! — вдруг выкрикнул омега, на мгновение возвращая себе привычную колючесть. Фэн Синь выдохнул с облегчением, хотя в груди всё еще неприятно щемило. — А вот это уже больше похоже на Му Цина... Лежи уже. Я посижу тут немного.

***

Му Цин возвращался в Дом Блаженства словно в тумане. Каждый шаг отдавался глухим эхом в пустых коридорах, а внизу живота уже начинало зарождаться то самое чувство — тянущее, тяжелое, предвещающее скорую бурю. Он понимал, что если останется во дворце на Небесах, демон может догадаться о содеянном и озвереть, а если вернется к Хуа Чэну… «Так будет лучше, — лихорадочно убеждал он себя, кусая губы до крови. — Пусть думает, что тело не выдержало. Пусть думает, что это природа… а не я». Он проскользнул в спальню демона, когда первая резкая вспышка боли заставила его согнуться пополам. Му Цин едва успел дойти до огромной кровати и рухнуть на белоснежные простыни, которые совсем скоро перестанут быть чистыми. Он свернулся «креветкой», прижимая колени к груди и зарываясь лицом в подушки, пропитанные запахом альфы. Боль нарастала волнами. Она была не только физической — казалось, горький отвар выжигает в нем само право называться живым существом. Му Цин чувствовал, как внутри него что-то безвозвратно обрывается. «Прости меня, — пульсировало в висках, пока он сжимал в кулаках шелковую ткань. — Прости, прости, прости…» Он решил стоять на своем до конца. Если Хуа Чэн вернется и застанет его в луже крови, Му Цин скажет, что просто проснулся от боли. Что это случилось само. Он не мог позволить Непревзойденному демону узнать, что Бог Войны, которого он «вдалбливал как куклу», оказался достаточно сломленным, чтобы убить их общее будущее. Это была его последняя линия обороны — ложь, которая должна была спасти остатки его гордости. По простыне начало расплываться первое алое пятно. Му Цин зажмурился, чувствуя, как по лицу снова текут слезы, смешиваясь с холодным потом. В этот момент он ненавидел себя так сильно, как не ненавидел никого за все годы своей жизни. Хуа Чэн вернулся поздно, как и обещал. В спальне царил полумрак, разбавляемый лишь дрожащим светом пары свечей. Му Цин полулежал на постели, бледный, как привидение, закутанный в тяжелое одеяло по самые плечи. Он не шевелился, только смотрел в пустоту остекленевшим взглядом. Демон подошел почти неслышно, его шаги выдавал лишь мягкий перезвон серебра. В его движениях не было прежней резкости. Он протянул руку и осторожно провел по макушке омеги, заправляя выбившуюся прядь за ухо. — Ну что? Как ты? — негромко спросил Хуа Чэн, присаживаясь на край постели. Он вглядывался в лицо Му Цина, пытаясь прочесть хоть что-то, но в какой-то момент его ноздри дрогнули. Воздух в комнате был пропитан металлическим, тяжелым запахом свежей крови. Глаза альфы округлились. Он резким движением откинул край одеяла, и тишина в комнате стала звенящей. На белоснежной ткани, прямо под бедрами Му Цина, расплылось густое, уродливое багровое пятно. Оно продолжало расти, пропитывая тонкую ткань нижних одежд омеги. Хуа Чэн впал в ступор. Секунды тянулись как часы, пока он смотрел на этот крах их недолгого «будущего». Наконец, он кое-как обрел дар речи. — Цин? — голос демона дрогнул. Омега не шелохнулся. Он даже не посмотрел на него, продолжая изучать невидимую точку на стене. — Как так?! — Хуа Чэн вскочил, хватая его за плечи, но тут же ослабил хватку, боясь причинить еще больше боли. — Ты что-то съел? Выпил? Тебе стало плохо? Что случилось?! Почему?! — Не знаю... — хрипло, едва слышно выдавил Му Цин. От этого безжизненного тона у Хуа Чэна похолодело внутри. Он лихорадочно отодвинул край рубашки и приложил ладонь к животу омеги. Он искал ту самую крошечную, искристую пульсацию новой жизни, которую чувствовал еще утром. Но внутри была пустота. Глухая, мертвая тишина. Энергии их ребенка больше не было. Демон снова взглянул на Му Цина. Опухшее от долгих рыданий лицо, красные глаза и запекшиеся губы сказали ему больше любых слов. Хуа Чэн поверил. Соврать оказалось на удивление легко — просто потому, что Му Цину действительно было невыносимо больно, и эта боль не нуждалась в актерской игре. Хуа Чэн медленно опустился обратно на кровать. Его рука, всё еще дрожащая, поднялась к лицу Му Цина. Он бережно погладил его по щеке большим пальцем, стирая невидимый след слезы. — Много плакал? — тихо спросил он. Му Цин не ответил, лишь плотнее сомкнул веки, чувствуя, как внутри всё выгорает дотла. Ему хотелось кричать от этой нежности, которая пришла слишком поздно. — Прости, что меня не было рядом... — Хуа Чэн прислонился своим лбом к его виску. — Почему не позвал по связи? Почему терпел один? Му Цин нашел в себе силы лишь слабо пожать плечами, не открывая глаз. Ложь тяжелым камнем легла на дно его души, окончательно топя всё то доброе, что могло бы между ними возникнуть. Демон тяжело вздохнул, и в этом вздохе было столько невысказанного горя, что Му Цину на мгновение стало страшно. Хуа Чэн обхватил его руками, осторожно притягивая к себе и прижимая к груди. Он баюкал его, словно раненого ребенка, не обращая внимания на то, что его роскошные красные одежды теперь тоже пропитывались кровью Му Цина.