Маленькая Луна

      Некоторое время назад...       Я искал Элизабет по всему штабу, и когда наконец зашел к ней в комнату, мое внимание тут же привлекло то, чего я никак не ожидал увидеть. На ее столике лежала открытая книжка, да и в комнате было не особо прибрано. Обычно она очень аккуратна и никогда не оставляет свои вещи так просто.       Я задумался, не сказалась ли на ней потеря зрения. Подойдя ближе, я осознал, что это не просто книга, а ее личный дневник.       Я осторожно перелистнул несколько страниц и наткнулся на записи, касающиеся ее детства.       "Я устала от всех экспериментов Дотторе, но теперь я вижу, и сегодня мой День Рождения… Но я не чувствую радости. Я устала… я не хочу жить…"       Я замер, уставившись на эти строки, сердце сжалось от боли. Руки дрожали, пока я переворачивал страницы дальше. Детство Элизабет — это был сплошной кошмар, скрытый за ее безупречной маской. Дотторе, этот безумный ученый, превратил ее в подопытную: уколы, операции, бесконечные тесты на выносливость.       "Мои глаза… они жгут, как огонь. Сколько еще я выдержу?" — писала она в одну из ночей. Я знал о ее прошлом лишь краем уха, личное дело, рассказы ее отца, но теперь правда врезалась в меня, как кинжал.       Следующие записи были полны отчаяния. Скорее всего они сделаны после восстановления зрения.       "Другие дети играют, а я в клетке. Дотторе обещает 'идеальное зрение', но я вижу только тьму внутри себя. Другие дети меня бояться, не хотят играть."       Она описывала, как прятала слезы, чтобы не показать слабость, как мечтала о побеге в мир, где нет скальпелей и колб с химикатами. Мой взгляд зацепился за дату — всего несколько лет назад. Элизабет, такая сильная сейчас, была на грани.       "Сегодня я разбила зеркало. Не хочу видеть своё отражение — уродца с бельмами".       Я листал дальше.       "Я возвращалась с занятий поздно вечером, ко мне подошел мужчина, как потом выяснилось. Он хотел, чтобы я пошла за ним, но я отказала, и вот он потащил меня силой. Он меня... Даже писать противно это слово, но мне было так больно и так плохо... Что я его убила. Мое первое убийство."       Страницы шелестели под моими пальцами, каждая строчка — новый удар по моему сердцу. Я видел призрак той боли, которую она пережила, той изоляции, что сломала бы любого другого. К сожалению она не была исключением.       "Дотторе говорит, что это ради науки, но я знаю, что это лишь его новая игрушка. Я — его самая совершенная ошибка", — написала она, и эти слова эхом отдавались в моей голове, вызывая гнев, кипящий под поверхностью моей собственной раны.       Я продолжал читать, погружаясь в бездну ее страданий. Описание операций, проводимых без анестезии, звучало как пытка. Ее записи о потере чувствительности в конечностях, о том, как она боролась с желанием перестать чувствовать вообще, чтобы прекратить эту агонию, — все это терзало мою душу.       "Однажды я убью его, как убила того мужчину. Я не знаю как, но я сделаю это. Я заставлю его почувствовать хотя бы каплю того, что чувствую я".       Но среди всего этого отчаяния, среди теней прошлого, я находил проблески надежды – е невероятной силы духа.       "Я так скучаю по дяде Варке. Я его помню когда была еще совсем ребенком".       Варка… Рыцарь Бореалис, Магистр Ордо Фавониус. Это тот самый Варка, о котором я слышал? Не может быть, чтобы они были знакомы. Это открывает новую пропасть вопросов.       "Дядя Варка," – эта мысль пронеслась в моей голове, вызывая водоворот воспоминаний и догадок. Варка, Магистр Ордо Фавониус, человек, чье имя окутано легендами и чьи поступки всегда вызывали восхищение. Мог ли он, этот столп справедливости и силы, быть связан с детством Элизабет, с ее ужасным прошлым? Возможно, он был тем, кто дал ей эту крошечную искру надежды.       Я листал дальше, надеясь найти ответы, увидеть нить, связывающую ее с этим легендарным рыцарем. Но записи об этом были скудны, лишь отрывочные воспоминания о доброте, о чьей-то сильной руке, которая гладила по голове, о голосе, который обещал, что все наладится. Каждый такой фрагмент был подобен обгоревшему листу, вырванному из середины книги, оставляя больше вопросов, чем ответов.       Теперь я понимал, почему Элизабет всегда так тщательно скрывала свое прошлое, почему ее взгляд иногда становился таким отстраненным, словно она видела призраков. Ее сила, ее стойкость – все это было выковано в горниле нечеловеческих страданий. И эта ее связь с Варкой… Я чувствовал, что это ключ, который может открыть дверь к полному пониманию ее самоидентификации, к тому, кто она на самом деле есть. Интересно видела ли она в этом Варке меня?       Я закрыл дневник, поблагодарив его своим безмолвным присутствием за откровенность. Внутри меня кипела смесь гнева на Дотторе и глубочайшего восхищения Элизабет. Я знал, что должен помочь ей, раскрыть правду, найти ответы, которые она сама, возможно, боялась искать. Я должен был узнать, кем был "дядя Варка" для нее.       Но как? Как Магистр Ордо Фавониус, человек, чья жизнь, казалось бы, полностью посвящена защите Мондштадта, мог быть связан с ребенком, пережившим такие ужасы? Была ли это случайная встреча, акт милосердия, или же их связь была глубже, чем простое знакомство? Возможно, Варка знал о происходящем, но по каким-то причинам не мог вмешаться напрямую, или же его помощь была ограничена обстоятельствами.       Эти мысли роились в моей голове, создавая сложную паутину догадок.       Я начал перебирать в памяти все, что знал о Варке. Его репутация, его характер, его отношение к людям. Он всегда был известен своей добротой, своей справедливостью, своей готовностью прийти на помощь. Но чтобы он был "дядей" для кого-то, кто пережил такое... Это казалось почти невозможным, и в то же время, это было единственным объяснением той искры надежды, которую Элизабет сохранила в себе. Нужно проверить архивы.       Вот я иду мимо тренировочного поля, и что я вижу? Элизабет и Тарталья! Тренируются, значит. И, судя по всему, Элизабет просто кипит от злости – что-то у нее явно не выходит.       Солнце припекало, но на поле царила атмосфера напряжения, словно надвигалась гроза. Тарталья, как всегда, был спокоен и сосредоточен, его движения отточены и грациозны. Он легко парировал удары, его смех иногда разносился по полю, но сегодня он звучал скорее как подбадривание, чем как насмешка.       Элизабет же… она была воплощением ярости. Ее обычно сдержанные движения были резкими, порывистыми. Каждый промах, каждое неудачное парирование вызывало у нее новый всплеск гнева. Она тяжело дышала, ее плечи напряжены, а кулаки сжимались до побеления костяшек.       Я остановился, наблюдая издалека. Мне было жаль ее. Я знал, как много она вложила в свое обучение, как стремилась к совершенству. И теперь эта преграда… Она нервно поправляет повязку на глазах. Видимо, мази Дотторе совсем не помогают вернуть зрение. Этот факт добавлял к ее злости еще и отчаяние. Я видел, как она старается, как пытается компенсировать недостаток зрения, полагаясь на слух и интуицию, но это было слишком сложно.       — Как же бесит! – Ее голос сорвался, полный боли и разочарования. Она швыряет меч на пол, и тот с глухим стуком падает на землю. – Я устала! Устала от самой себя! От своей беспомощности!       Она плюхается на пол, словно меч стал ее единственной опорой в этот момент. Ее тело обмякло, но плечи все еще дрожали от сдерживаемых рыданий.       Тарталья подошел к ней, его лицо выражало сочувствие. Он не стал говорить ничего лишнего, просто присел рядом, протянув руку и осторожно положив ее на ее плечо.       Я видел, как Элизабет вздрогнула, но тут же оттолкнула его. Она уткнулась лицом в колени, и я услышал тихие всхлипы. В этот момент она была не грозной воительницей, а просто девушкой, столкнувшейся с непреодолимым препятствием.       — Не трогай меня! Отстаньте от меня все! – Крикнула Элизабет, ее голос был хриплым от слез и злости. Она резко отдернула плечо от прикосновения Тартальи, словно его рука обожгла ее. – Я не хочу никого видеть! Не хочу, чтобы меня жалели!       Тарталья медленно убрал руку, его лицо стало чуть более напряженным, но он не отступил. Он просто сидел рядом, молча, позволяя ей выплеснуть свою боль. Он знал, что сейчас любые слова будут бесполезны.       Элизабет подняла голову, ее повязка чуть съехала, открывая покрасневшие от слез глаза. Она смотрела в пустоту, но ее взгляд был полон такой ярости и отчаяния, что мне стало не по себе.       — Я ненавижу это! – Она ударила кулаком по полу, поднимая облачко пыли, что осталось от разбитых манекенов. – Ненавижу свою слабость! Ненавижу, что я не могу… не могу быть прежней!       Ее голос дрожал, и я видел, как она изо всех сил старается сдержать новый приступ рыданий. Тарталья, наконец, заговорил, его голос был тихим и спокойным, лишенным всякой насмешки.       — Никто не просит тебя быть прежней, Элизабет. – Он говорил медленно, словно подбирая каждое слово. – Ты изменилась. И это не обязательно плохо.       Элизабет резко повернула голову в его сторону, словно пытаясь увидеть его сквозь повязку.       — Что ты несешь? – Ее голос был полон недоверия. – Как это может быть не плохо? Я слепа! Я не могу сражаться так, как раньше! Я… я бесполезна!       — Ты не бесполезна, – твердо сказал Тарталья. – Ты просто… другая. И это требует другого подхода. Других тренировок. Других способов.       Он встал, подошел к ее мечу, который все еще лежал на земле, и поднял его.       — Ты думаешь, я не знаю, что такое быть другим? – Он повернул меч в руке, его взгляд был задумчивым. – Я тоже не всегда был таким, каким ты меня знаешь. И мне тоже приходилось учиться заново. Приспосабливаться.       Элизабет молчала, ее дыхание стало чуть ровнее. Она слушала его, хотя и не смотрела.       — Ты сильная, Элизабет. – Тарталья протянул ей меч. – И ты найдешь свой путь. Просто не сдавайся. Не сейчас. Вот смотри ты учишься сейчас жить без зрения. а кто-то например учится любить. Вот ты например когда-то любила?       — Я... Это пустая трата времени... Для многих я была лишь красивой оболочкой и все... Не вижу смысла в любви. Ее не существует. – Ее голос был полон горечи, и в нем проскользнула такая глубокая боль, что Тарталья на мгновение замер.       Он опустился на колени перед ней, его взгляд был серьезным.       — Красивая оболочка… – повторил он, словно пробуя слова на вкус. – Знаешь, Элизабет, красота – это не только то, что видно глазами. И любовь – это не только то, что чувствуешь к красивой оболочке. Он осторожно взял ее руку, его пальцы были теплыми и сильными.       — Любовь – это когда ты видишь человека насквозь, со всеми его слабостями и сильными сторонами. Когда ты принимаешь его таким, какой он есть, и хочешь, чтобы он был счастлив. Когда ты готов пройти с ним через все трудности, даже если он изменился, даже если он… стал другим.       Элизабет не отдернула руку. Она слушала, ее лицо было напряженным, но в ее глазах, скрытых повязкой, что-то изменилось. Ярость немного утихла, уступая место задумчивости.       — Ты думаешь, я смогу… – начала она, но ее голос оборвался.       — Ты сможешь все, что захочешь, Элизабет, – твердо сказал Тарталья. – Ты сильная. И ты не одна. Он сжал ее руку, передавая ей свою поддержку. – Возможно, ты права, и для кого-то ты была лишь красивой оболочкой. Но это не значит, что все такие. И это не значит, что ты не заслуживаешь настоящей любви. Той, которая видит не глазами, а сердцем. Той, которая не боится перемен.       Элизабет медленно кивнула. Она не сказала ни слова, но в ее молчании было что-то новое. Что-то, что давало надежду. Возможно, она еще не была готова принять его слова полностью, но она слушала. И это было уже началом. Началом пути к принятию себя, к новой жизни, к новым возможностям. И, возможно, к любви, которая увидит в ней не только красивую оболочку, но и сильную, отважную женщину, способную преодолеть любые трудности.       Но вот Тарталья слегка ущипнул ее за бок. Он знал, что она боится щекотки.       Элизабет вздрогнула, ее губы дрогнули в попытке сдержать смешок. Повязка на глазах не могла скрыть легкий румянец, который проступил на ее щеках.       — Тарталья! – выдохнула она, пытаясь отстраниться, но он лишь крепче сжал ее руку.       — Что? – невинно спросил он, хотя в его голосе звучали озорные нотки. – Просто проверяю, не уснула ли ты. А то ты так серьезно задумалась, что я уж было испугался.       Элизабет не смогла сдержать улыбку. Она была слабой, почти незаметной, но она была. И это было гораздо больше, чем Тарталья мог ожидать.       — Ты неисправим, – пробормотала она, но в ее голосе уже не было прежней горечи.       — Возможно, – согласился он, – но зато я всегда рядом. И я не позволю тебе забыть, что ты жива, Элизабет. Что ты можешь смеяться, даже если тебе больно. Что ты можешь чувствовать, даже если тебе кажется, что все потеряно.       Он снова сжал ее руку, на этот раз нежно, почти ласково.       — Ты не одна, Элизабет. И я буду рядом, пока ты не вспомнишь, кто ты на самом деле. Пока ты не увидишь себя такой, какой вижу тебя я. Сильной, красивой, способной на все. Давай еще подход.       Я стоял некоторое время продолжая наблюдать. Они так сильно сблизились?       Вскоре Тарталия, по обыкновению, засобирался по делам. Он поцеловал Элизабет в лоб, что-то сказал ей на прощание, и, махнув рукой, исчез за поворотом. Элизабет осталась одна. Она стояла еще несколько мгновений, глядя вслед уходящему Тарталии, а затем медленно опустилась на пол.       И тут я увидел, как она заплакала. Тихо, беззвучно, лишь плечи ее слегка подрагивали. Слезы текли по ее щекам, оставляя мокрые дорожки. Все это время она старалась держаться, быть сильной, но сейчас позволила себе слабость.       Я не стал подходить ближе. Иногда лучше дать человеку побыть наедине со своими чувствами, даже если очень хочется помочь. Я знал, что Элизабет сильная. И я верил, что она найдет в себе силы преодолеть и это. Но сейчас ей просто нужно было время. Время, чтобы выплакаться, чтобы собраться с силами, чтобы найти новый путь. Я отправился дальше, но почему-то мне вспомнилось как мы ездили в сторону Нод-края...              Вот я увидел Элизабет вместе с Максом и Тарталией. Они были на лошадях, явно остались после тренировки. На глазах Элизабет была повязка, явно с мазями Дотторе, — видимо, опять болят глаза. Она была верхом на своей Сильве, крепко держась, а лошадь шла ровным шагом, словно понимая хрупкость своей наездницы. В воздухе витал запах пота и свежей травы, смешанный с едким ароматом целебных бальзамов.       Тут Тарталия заметил меня. Его глаза, острые, как клинок, вспыхнули озорным блеском под копной рыжих волос. Он осадил своего жеребца, мощного ворона по кличке Шторм, и помахал рукой.       — Капитан, не хотите к нам присоединиться? — крикнул он весело, голос эхом разнесся по пустому плацу. — Сильва сегодня в ударе, а Элизабет… ну, она упрямая, как всегда. Даже без глаз не сдается!       Элизабет повернула голову в мою сторону, повязка скрывала ее взгляд, но губы тронула слабая улыбка. Макс, сидевший на смирной лошади, молча кивнул, его лицо оставалось бесстрастным, как маска стража. Я колебался лишь миг — отказать Тарталии значило упустить редкий шанс на передышку от интриг дворца.       — Почему бы и нет, — ответил я, подходя к конюшне. Седлал Тень быстро, чувствуя, как напряжение дня спадает. Мы двинулись втроем. Тарталия травил байки о своих "подвигах" в Ли Юэ, Макс изредка фыркал в ус. Впервые за неделю я почувствовал вкус свободы, пусть и хрупкой, как утренний иней.       Солнце медленно опускалось за горизонт, окрашивая небо в оттенки розового и золотого. Ветер стал прохладнее, и я почувствовал, как вечерняя свежесть обволакивает нас, словно нежное одеяло. Лошади, уставшие от долгой дороги, замедлили шаг, и мы позволили им передохнуть на краю луга, где трава была мягкой и густой. Наконец-то мы вышли на местность где не было снега.       Элизабет спустилась с Сильвы, осторожно опираясь на седло, и я заметил, как ее руки слегка дрожали. Она сняла повязку с глаз, и хотя зрение ещё не вернулось, в ее лице появилась какая-то особая решимость. Макс помог ей сесть на землю, а Тарталия, не теряя ни минуты, достал из сумки небольшой фляж с горячим чаем и разлил его по деревянным кружкам.       — Вот, — сказал он, протягивая кружку Элизабет, — немного тепла не помешает. Ты заслужила это.       Я взял кружку из рук Тарталии, протягивая ее ей.       Она взяла кружку, и ее пальцы на мгновение коснулись моих. В этом простом жесте было столько доверия и благодарности, что я невольно улыбнулся. Хорошо что на мне была маска. Мы сидели в тишине, слушая, как вечерние птицы начинают свои песни, а небо постепенно темнело, усыпляя мир вокруг.       — Знаете, — тихо сказала Элизабет, — иногда я боюсь, что потеря зрения — это не конец, а начало чего-то нового. Может, теперь я смогу увидеть мир иначе, почувствовать его глубже.       Тарталия кивнул, и в его голосе прозвучала неожиданная мягкость:       — Иногда именно в темноте рождаются самые яркие идеи.       Макс, который до этого момента молчал, вдруг улыбнулся и добавил:       — Главное — не бояться идти вперед, даже если путь не всегда ясен.       Мы пробыли на лугу еще какое-то время, наблюдая, как последние лучи солнца исчезают за холмами. Воздух наполнился ароматом трав и цветов, а где-то вдалеке послышался шум реки. Элизабет, прислонившись к моему плечу, казалось, обрела спокойствие. Она даже немного подремала. Ее дыхание стало ровным, и я чувствовал, как напряжение последних дней постепенно покидает ее.       — Как ты себя чувствуешь, Элизабет? – тихо спросил я, опасаясь нарушить тишину.       — Лучше, – прошептала она. – Спасибо вам всем.       Тарталия, был спокоен и собран. Он проверял снаряжение, готовился к завтрашнему дню, но я видел, что он тоже следит за состоянием Элизабет. В его глазах, даже в сумерках, читалось глубокое уважение к этой хрупкой, но несгибаемой женщине.       Когда звезды начали зажигаться на бархатном небе, мы решили, что пора отправляться дальше. Лошади, отдохнув, были готовы к продолжению пути. Мы помогли Элизабет снова сесть в седло, и она, хотя и с небольшой помощью, справилась с этим сама. В ее движениях появилась новая уверенность, словно она уже привыкала к своему новому состоянию.       Ночь окутала нас своим прохладным покрывалом, и мы двинулись вперед, оставляя позади умиротворенный луг. Звук копыт по мягкой земле был единственным нарушителем тишины, прерываемой лишь шелестом листвы и далеким криком ночной птицы. Элизабет ехала рядом со мной, ее силуэт едва различим в темноте, но я чувствовал ее присутствие, ее спокойствие, которое передавалось и мне. Мы двигались медленно, давая лошадям возможность привыкнуть к ночному пути, а себе – к новому ритму.       Тарталия ехал впереди, его фигура сливалась с тенями, но я знал, что он внимателен к каждому шороху, к каждому изменению в окружающей обстановке. Макс замыкал нашу небольшую процессию, его взгляд, я был уверен, постоянно скользил по Элизабет, готовый в любой момент прийти на помощь.       А вот Сильва и Тень по пути домой словно сдружились. Так и наровили друг друга укусить...       Но вот теперь вспоминая это... Она нам всем врала по поводу своего состояния и мыслей?