Маленькая Луна

      — Послушайте, сэр, я понимаю, что это безумие, но... кажется, единственный выход — это если вы меня убьете,— прошептала Элизабет, положив руку на сердце.       Ночь была густой и липкой, как смола, но даже она не могла скрыть ужаса, развернувшегося передо мной. Я стоял над телом Элизабет, и холодный пот стекал по вискам.       — Я сдержал обещание... – прошептал я, и слова эти прозвучали в тишине лаборатории как приговор.       Эта проклятая лаборатория. Этот чертов Дотторе. Каждый уголок здесь кричал о его безумии, о его бесчеловечных экспериментах. Я видел, как Клэр, обычно такая стойкая, отошла от тела Элизабет, ее плечи дрожали от сдерживаемых рыданий. Она тяжело переносила ее утрату, как и все мы. Макс, Фрэнк, Хьюго… их лица, искаженные гневом, мелькали перед глазами. Они хотели перегрызть глотку Дотторе, и я их понимал. Неужели наш план, такой тщательно продуманный, не сработал?       Я поднял взгляд, сжимая эфес меча. На его лезвии еще блестела кровь Элизабет – моя кровь, смешанная с ее. Ночь, казалось, затаила дыхание, а потом облака начали медленно рассеиваться, пропуская на землю холодный, призрачный лунный свет. Он коснулся меня, осветив мои дрожащие руки. Рука, которой я нанес удар, ныла от ран, нанесенных Элизабет. Но сейчас было не до боли.       И вот лунный свет коснулся и ее тела. Я смотрел на нее, на ее бледное, неподвижное лицо, и в сердце зародилась слабая, отчаянная надежда. Надежда на то, что она была права. Надежда на то, что ее тело, ее уникальная сущность, сможет восстановиться. Я хоть и нанес удар в живот, но сделал это так, чтобы не повредить ее сильно. Это было самое сложное – причинить ей боль, но сохранить жизнь.       Дотторе наблюдал со стороны. Вернее, его двойник. Фигура, сотканная из теней и холодного света, стояла в тени, его лицо было скрыто, но я чувствовал его взгляд – взгляд хищника, наблюдающего за своей добычей.       Но вот я увидел, как его фигура исказилась от боли. Сила, которую он смешал с силой Элизабет, видимо, принесла ему сильную боль. У нее получилось? Дотторе рассмеялся.       — Что ж, очень интересно вы придумали... Вы хотите, чтобы я спас ей жизнь, иначе она убьет меня и другие мои копии. Неужели это она придумала?       Клэр в этот момент стояла и смотрела на копию Элизабет в колбе с зеленой жидкостью.       — А это возможно?! Ее можно вернуть?!       Ее голос дрожал от смеси надежды и неверия. Я тоже смотрел на колбу. Там, в зеленой, пульсирующей жидкости, медленно вращалось тело, похожее на Элизабет. Это была ее копия, созданная Дотторе, но, как оказалось, с ее собственными, скрытыми возможностями.       Дотторе, все еще искаженный болью, но с ноткой восхищения в голосе, кивнул.       — Она всегда была интересной личностью. Даже в своем… состоянии. Она предвидела мою жадность, мою одержимость контролем. Она знала, что я не смогу устоять перед искушением создать идеальную копию, усилить ее, подчинить. Но она также знала, что я не смогу полностью понять ее истинную природу.       Он указал на колбу.       — Эта копия – не просто мое творение. Она вложила в нее часть своей жизненной силы, своего сознания. И теперь, когда я попытался ее контролировать, эта сила пробудилась.       — Значит ты вернешь ее. - сказал я, направляя меч на него.       Дотторе, несмотря на боль, сохранял свою обычную надменность. Его двойник, казалось, стал еще более призрачным, но его голос звучал отчетливо, пронизывая тишину лаборатории.       — Вернуть? Это слишком простое слово для того, что происходит. Эта копия – это не просто Элизабет. Это Элизабет, усиленная моими знаниями, но при этом сохранившая свою уникальную сущность. Она – ключ к ее собственному спасению. И, как следствие, к моему.       Он сделал шаг вперед, и тени вокруг него сгустились, словно подчиняясь его воле.       — Если я не смогу контролировать эту силу, она уничтожит меня. А поскольку я вложил в нее часть себя, это будет и мое уничтожение. Так что, да, я верну ее. Но не из доброты. Из инстинкта самосохранения.       Я крепче сжал меч. Мое обещание Элизабет было не просто спасти ее. Оно было в том, чтобы остановить Дотторе. И если для этого мне придется заставить его спасти ее, то так тому и быть.       — Ты вернешь ее, или я сам найду способ заставить тебя это сделать. И поверь, это будет куда более болезненно, чем любая сила, которую ты вложил в эту копию.       Дотторе издал тихий смешок, который, казалось, исходил из самой глубины его существа.       — Угрозы, молодой человек? Неужели ты думаешь, что можешь запугать меня? Я играю с силами, которые тебе и не снились. Но… я ценю твою решимость. И решимость Элизабет. Она действительно превзошла себя.       Он поднял руку, и зеленая жидкость в колбе начала бурлить сильнее. Тело внутри нее зашевелилось, медленно, словно пробуждаясь от долгого сна.       — Я начну процесс. Но учти, это не будет мгновенно. И это будет опасно. Для всех нас.       Клэр подошла ближе к колбе, ее глаза не отрывались от происходящего. Надежда, еще недавно казавшаяся призрачной, теперь обретала реальные очертания. Я же оставался начеку, готовый к любому повороту событий.       Дотторе, скрестив руки на груди, наблюдал за колбой, его лицо было непроницаемо. Зеленая жидкость в ней теперь не просто бурлила, а светилась изнутри, отбрасывая на стены лаборатории причудливые тени. Тело Элизабет внутри колбы начало медленно подниматься, словно неведомая сила тянула его вверх.       — Что происходит? — прошептала Клэр, ее голос был полон тревоги.       — Процесс активации, — ответил Дотторе, не отрывая взгляда от колбы. — Ее сознание, ее жизненная сила, которую она вложила в эту копию, теперь пробуждается. И вместе с ней пробуждается и та часть моей силы, которую я неосторожно в нее вложил.       Внезапно колба задрожала, и по ее поверхности пошли тонкие трещины. Зеленое свечение стало ярче, почти ослепляющим. Я инстинктивно поднял меч, готовясь к худшему.       — Отойдите! — крикнул я, но было уже поздно.       Колба взорвалась с оглушительным грохотом, разбрасывая осколки стекла и брызги зеленой жидкости.       Дальше все было как в тумане. Мы отнесли в другую часть лаборатории оба тела Элизабет, ожидая, как ко мне подошел Макс и остальные.       — Сэр, вы сказали, что сдержали обещание? Что еще за обещание?       Я опустил меч, чувствуя, как адреналин медленно отступает, оставляя после себя лишь усталость и легкое головокружение. Взгляд мой был прикован к двум неподвижным фигурам на лабораторных столах. Одна – бледная, почти прозрачная. Другая – копия, созданная Дотторе, теперь лежала рядом, окутанная остатками зеленого свечения.       — Обещание, Макс, — произнес я, голос мой был хриплым, — вернуть Элизабет. Вернуть ее полностью. Если в кратце...       Пещера, освещенная тусклым светом костра, казалась еще более мрачной, чем обычно. Тени плясали на неровных стенах, искажая очертания предметов и создавая причудливые образы. Элизабет, закутанная в мою шубу, сидела напротив, ее слепые глаза были устремлены куда-то в пустоту, но я чувствовал, что она смотрит прямо на меня. Ее голос, обычно такой звонкий и уверенный, сейчас был едва слышным шепотом.       — Сэр, это касается моих снов… — начала она, и я заметил, как ее пальцы нервно сжимают мех. Пещера хоть и немного согрелась, но я не уверен, что до конца, либо она искала защиты в этом действии.       Я взглянул на нее, поправляя маску. Все это время я изучал карты, что взяли с собой. Линии, символы, пометки – все это было частью нашего пути, нашей миссии. Но сейчас все это отошло на второй план.       — Я тебя внимательно слушаю, — произнес я, стараясь, чтобы мой голос звучал спокойно и ободряюще.       Элизабет глубоко вздохнула, словно собираясь с силами.       — Послушайте, сэр, я понимаю, что это безумие, но… кажется, единственный выход — это если вы меня убьете, — прошептала она, положив руку на сердце. Ее слова прозвучали как удар грома в тишине пещеры.       Я напрягся. Мои пальцы непроизвольно сжались в кулаки.       — Что ты имеешь в виду? — мой голос стал жестче, чем я хотел.       — В моих снах… Вы… были моим палачом. Я пыталась вас убить, но вы сделали это первым… — ее голос дрогнул, но она продолжила, — Понимаете… Чем ближе мы к месту прибытия, тем больше я ощущаю что-то странное. Моя сила, ее словно кто-то пытается забрать, и я думаю, это Дотторе. Хоть я и лишилась зрения, но не лишилась силы, и я думаю, что смогу ею управлять, будучи даже мертвой, и заставлю Дотторе вернуть мне зрение и жизнь. Сэр… Я боюсь, что что-то случится, и я захочу вас убить, то, пожалуйста, сделайте это первым. Я не хочу навредить ни вам, ни остальным.       Ее слова повисли в воздухе, тяжелые и мрачные. Я смотрел на нее, на ее бледное лицо, на слепые глаза, в которых, казалось, отражался весь ужас ее снов. Убить ее? Ту, кого я поклялся защищать? Ту, кто, несмотря на свою слепоту, была одним из самых ценных членов нашей команды?       Мой разум лихорадочно искал ответы, пути решения. Ее сила… Дотторе… Все это складывалось в зловещую картину. Если Дотторе действительно пытается забрать ее силу, то это может быть частью какого-то чудовищного плана. И если Элизабет права, и ее сила может быть использована даже после смерти, то ее предложение…       Я встал, подошел к ней и опустился на колени, чтобы быть на одном уровне. Моя рука легла на ее плечо, сквозь толстый мех шубы.       — Элизабет, — произнес я, стараясь, чтобы мой голос был твердым, но в то же время успокаивающим. — Я не могу просто так…       — Сэр, — перебила она, ее голос стал настойчивее, — Я чувствую это. Это как холодная рука, сжимающая мое сердце. Я не хочу, чтобы это случилось. Я не хочу стать марионеткой в руках Дотторе. Если это единственный способ остановить его, если это единственный способ защитить вас и остальных…       Я смотрел в ее слепые глаза, пытаясь найти в них хоть какой-то намек на безумие, на отчаяние. Но там была только решимость, странная, пугающая решимость. Она верила в свои сны, верила в то, что ее смерть может стать ключом к победе.       Мой разум метался между долгом, моралью и прагматизмом. Если ее предчувствия верны, если Дотторе действительно может использовать ее силу против нас, то ее предложение… это не просто самоубийство. Это жертва. Жертва, которая может спасти нас всех.       Я отдернул руку от ее плеча. Встал. Прошел несколько шагов, пытаясь осмыслить услышанное. Убить ее… Это было бы нарушением всех моих принципов, всех моих клятв. Но что, если это единственный выход? Что, если ее смерть действительно может стать нашим спасением?       Я повернулся к ней. Ее лицо было бледным, но в нем не было страха. Только ожидание.       — Элизабет, — произнес я, и мой голос прозвучал хрипло. — Я не могу обещать тебе этого. Но я обещаю, что мы найдем другой путь. Мы найдем способ остановить Дотторе, не прибегая к таким крайним мерам. Твоя сила – это дар, и мы не позволим ему использовать ее против тебя или против нас.       Она покачала головой.       — Сэр, вы не понимаете. Чем ближе мы, тем сильнее это становится. Я чувствую, как она пытается проникнуть в мой разум, исказить мои мысли. Я не хочу, чтобы это случилось. Пожалуйста…       Я закрыл глаза, пытаясь унять бурю эмоций, бушующую внутри меня. Ее просьба была невыносимой, но ее страх был реален. И ее предчувствия… Я не мог просто отмахнуться от них.       — Хорошо, — произнес я, открывая глаза. — Мы продолжим путь. Но если… если ты почувствуешь, что теряешь контроль, если ты почувствуешь, что Дотторе берет верх… тогда… тогда я убью тебя.       Ее плечи немного расслабились, но в глазах по-прежнему читалась тревога. Она кивнула, принимая мое условие, хотя я знал, что оно не принесет ей покоя. Мое предложение, хоть и звучало как спасение, было лишь отсрочкой.       Через время мы приготовились ко сну. Элизабет сидела, облакотившись о стену пещеры, накрывшись с головой моей шубой, словно пытаясь укрыться от невидимой угрозы. Я видел, как дрожат ее плечи, и понимал, что холод снаружи – ничто по сравнению с тем, что творилось у нее внутри. Я сидел рядом, прислушиваясь к каждому шороху, к каждому вздоху.       Тишина пещеры казалась теперь зловещей, наполненной невысказанными страхами и мрачными предчувствиями. Каждый звук, будь то капля воды, падающая с потолка, или шелест ветра снаружи, казался предвестником беды.       — Сэр, — ее голос прозвучал неожиданно, нарушая гнетущую тишину. Он был тихим, почти шепотом, но в нем звучала такая искренность, что я невольно напрягся. — Можно последнее желание... Может снимите маску?       Я замер. Этот вопрос, такой простой и в то же время такой глубокий, застал меня врасплох. Маска. Она стала частью меня, щитом, скрывающим не только мое лицо, но и мою боль, мои ошибки, мою истинную сущность. Она была моим постоянным спутником, моим молчаливым свидетелем всех моих битв и поражений.       — Она… — я запнулся, подбирая слова. Голос мой, казалось, звучал глухо, словно из-под земли. — Она помогает мне сосредоточиться. Снять...       Я не мог сказать ей правду. Не мог рассказать о том, что скрывается под маской, о шрамах, которые напоминают мне о каждом провале, о каждом потерянном товарище. Маска была моим напоминанием о том, что я должен быть сильным, даже когда чувствую себя сломленным. Она была моим обещанием самому себе, что я никогда не сдамся, что я буду бороться до конца, несмотря ни на что.       — А еще мы договорились, что ты будешь обращаться ко мне на "ты", когда мы одни, — добавил я, пытаясь сменить тему, но чувствуя, как мое сердце бьется быстрее.       — Ой, прости, Траин, привычка… — Впервые она назвала меня не "Капитан", а Траин. Это простое имя, произнесенное ее голосом, прозвучало как нечто совершенно новое, как ключ, открывающий запертую дверь. И почему-то именно сейчас, в этой тишине, в этой пещере, я захотел снять маску.       Медленно, словно боясь спугнуть момент, я протянул руку к краю маски. Холодный металл коснулся моей кожи, и я почувствовал, как она поддается. Я знал, что она не до конца увидит мое лицо, только контур. Мое лицо в шрамах, которые были так же и по всему телу, проклятие бессмертия, давало о себе знать. Шрамы светились легким сине-фиолетовым свечением, словно живые, напоминая о вечности, которую мне суждено было прожить. Мои голубые глаза, обычно скрытые в тени, теперь посмотрели в ее сторону. В этот момент, под тусклым светом моих светящихся шрамов, я почувствовал себя немного менее одиноким.       В этот момент тишина пещеры перестала быть зловещей. Она наполнилась чем-то другим – хрупкой надеждой, зарождающимся доверием. Я видел, как в глазах Элизабет мелькнуло удивление, затем – понимание. Тревога не исчезла полностью, но в ней появилась новая нотка – любопытство, смешанное с чем-то, что я боялся назвать состраданием.       — Ты… — начала она, но осеклась, не зная, как продолжить.       Я не стал ждать. Я видел, как ее взгляд скользит по едва различимым линиям на моем лице, по тому, как светятся шрамы. Это было не лицо героя, не лицо непобедимого воина. Это было лицо того, кто слишком долго жил, кто слишком много видел, кто слишком много потерял.       — Это цена, Элизабет, — тихо сказал я, мой голос теперь звучал более естественно, без прежней глухоты.       — Цена за то, чтобы жить. Цена за то, чтобы защищать.       Она молчала, ее взгляд был прикован к моему лицу. Я чувствовал, как напряжение между нами немного спадает, уступая место чему-то более тонкому, более человечному. Впервые за долгое время я почувствовал себя не просто маской, не просто щитом. Я почувствовал себя… собой. И это было страшно, но в то же время – освобождающе.       — Я… я не знала, — прошептала она, и в ее голосе не было ни страха, ни осуждения, только тихая печаль.       — Мало кто знает, — ответил я, снова надевая маску. Холодный металл вернул меня в привычную роль, но что-то изменилось.       Я почти застегнул доспех, когда почувствовал, как она приползла поближе, держа мою кисть в своей небольшой руке. Моя шуба осталась лежать там, где она лежала, напоминая о той жизни, которую я так старательно пытался забыть.       — Сэр, не одевайте при мне... Пожалуйста. Вернее, не одевай... — ее голос дрожал, и в нем звучала не только просьба, но и что-то более глубокое — страх быть отвергнутой, страх увидеть меня таким, каким я был на самом деле.       Я замер, чувствуя, как сердце бьется быстрее. В этот момент все стены, которые я возводил вокруг себя веками, казались хрупкими и ненадежными. Я посмотрел на нее, на ее глаза, полные искренности и уязвимости, и впервые за долгие, долгие годы позволил себе опустить маску не только физически, но и внутренне.       — Ладно, — тихо сказал я, отпуская застежку. — Только для тебя.       Она улыбнулась, и эта улыбка была словно луч света в темноте пещеры, в которой я обитал. Медленно, осторожно, я снял доспех, позволяя холодному воздуху коснуться моей кожи, обнажая не только тело, но и душу. Элизабет не отводила взгляда, и я понял, что в ее глазах больше нет страха, только понимание.       — Ты не одинок, — прошептала она, сжимая мою руку. — И я хочу быть рядом, несмотря ни на что...       Я смотрел в ее слепые глаза, и почему-то рядом с ней мне было так комфортно. Неужели это впервые за 500 лет я смог найти близкого человека? Я аккуратно положил руку на ее щеку, ощущая тепло ее кожи, такое живое и настоящее. Впервые за столетия я почувствовал, что могу дышать полной грудью, что могу быть самим собой. И это было благодаря ей, слепой девушке, которая увидела меня таким, каким никто другой не видел.       Я наклонился почти прикасаясь губами к ее губам, предвкушая этот момент, этот первый, настоящий поцелуй после стольких веков.       Но вот я услышал фырканье своего коня неподалеку и отпрянул. Реальность, как всегда, напомнила о себе. Я видел, как Элизабет вернулась на свое место, раскрасневшись. Ее щеки пылали, а взгляд был устремлен куда-то в пространство, словно она пыталась удержать ускользающий образ. Она что-то чувствует ко мне? Этот вопрос, такой простой и такой сложный, зародился в моей вечной душе.       Я рассказал им. Рассказал о нашем разговоре с Элизабет в пещере. О том, что я собирался ее убить, чтобы предотвратить худшее. О том, что она сама просила меня об этом, если все пойдет не так. Но я не стал упоминать про снятую маску, что показал ей свое лицо, о почти случившемся поцелуе. Это было слишком личным, слишком интимным моментом, который принадлежал только нам двоим.       Я посмотрел на тело Элизабет, которое я убил. Ее лицо было спокойным, почти умиротворенным, словно она просто уснула. И рядом с ним – новое ее тело, созданное Дотторе, идеальная копия, лишенная пока что искры жизни. Они были идентичны. Каждая черточка, каждый изгиб, каждый волосок – все было воспроизведено с пугающей точностью.       Надеюсь, что Дотторе справится. Надеюсь, что его гений сможет вернуть ей сознание, ее память, ее личность. Надеюсь, что эта новая Элизабет будет той же Элизабет, которую мы знали и любили. Но глубоко внутри, в самом темном уголке моего сознания, шевелился холодный, липкий страх. Страх, что я убил не просто тело, а что-то гораздо большее. Страх, что даже если Дотторе преуспеет, это будет лишь бледная тень того, что было. И этот страх, как туман, окутывал меня, не давая дышать.       Время тянулось медленно, словно растворяясь в холодном свете ламп. Дотторе подошел к столу, где лежало новое тело Элизабет, и начал внимательно осматривать его, проверяя каждый датчик и подключение. Его руки двигались уверенно, но я видел, как напряжение отражается в его взгляде — он понимал, что на кону стоит гораздо больше, чем просто эксперимент.       Макс стоял рядом, не отводя глаз от происходящего. Я заметил, как его пальцы сжались в кулаки, словно он пытался удержать себя от паники. Остальные тоже не могли скрыть беспокойства, хотя пытались сохранять спокойствие ради меня и друг друга.       — Мы должны быть готовы к любому развитию событий, — наконец сказал Дотторе, не отрывая взгляда от мониторов. — Если тело примет сознание, нам нужно будет немедленно начать серию тестов. Любое отклонение — сигнал к немедленному вмешательству.       Я кивнул, чувствуя, как внутри меня растет тревога. Что если все пойдет не так? Что если Элизабет не сможет вернуться к нам в том виде, в каком мы ее знали? Мы рисковали всем — не только ее жизнью, но и нашими собственными.       Внезапно приборы зашумели, и на экране появилась первая реакция. Пульс. Сердце нового тела начало биться. Мы все замерли, наблюдая за цифрами, которые медленно, но уверенно поднимались.       — Она жива, — прошептал Макс, и в его голосе прозвучала надежда.       Прошло еще время. Все это время Дотторе был в лаборатории, наблюдая за ней, не отходя ни на шаг, его лицо было изможденным, но глаза горели лихорадочным огнем. Мы были в другом отсеке, ожидая, молясь, надеясь. Я и забыл про рану на руке, но она снова начала ныть, тупая боль напоминала о себе, поэтому я только успел ее обработать, как резко услышал с остальными шум в помещении, где были Элизабет и Дотторе. Звук был резким, металлическим, словно что-то упало с грохотом.       Когда мы вбежали, то увидели тело Дотторе, лежащее на полу, и Элизабет, что стояла над ним, ее глаза горели странным, незнакомым огнем. В ее позе, в выражении лица было что-то чуждое, пугающее.       — Говорят, что грешнику могут простить все, что угодно, кроме одного — гордыни. Мне странно это слышать. Что мешает моему создателю простить мне гордыню? Я знаю, что ему мешает — его собственная! Так за что он меня попрекает? — ее голос был низким, с легким металлическим отзвуком, и в нем звучала невыразимая горечь, смешанная с вызовом. О чем они говорили? Она его убила, нет, просто вырубила.       Она осела на кушетку, видимо, новое тело не принимало ее до конца, ее движения были неуверенными, словно она еще не привыкла к этой новой оболочке.       Клэр подбежала к ней, придерживая.       — Аккуратно, ты еще не полностью восстановилась. Ты нас помнишь? — в голосе Клэр звучала тревога, смешанная с надеждой.       — Да... Помню... Но воспоминания... Возвращаются обрывками... — Элизабет закрыла глаза, словно пытаясь собрать разрозненные фрагменты своей памяти, ее лицо было искажено болью и замешательством. Мы смотрели на нее, понимая, что это только начало, и путь к полному возвращению Элизабет будет долгим и непредсказуемым.       — Ты видишь? — спросил Фрэнк, указывая на нас.       Элизабет кивнула.       — Это тело еще слишком слабое...       Она посмотрела на меня и сразу покраснела. Она вспомнила, как мы почти поцеловались? Но мы ничего друг другу не сказали.       Восстановление Элизабет тянулось долго, но упорно. Каждый день был маленькой победой, крошечным шагом вперед по извилистой дороге к выздоровлению. Я наблюдал за ней, за этой хрупкой, но несгибаемой силой, и сердце мое сжималось от смеси надежды и боли. Единственная разница с прошлой Элизабет была в том, что она стала более молчаливой. Слова, которые раньше лились из нее, как звонкий ручей, теперь появлялись редко, словно драгоценные камни, выкопанные из глубины земли.       А улыбка… Улыбки я больше не видел. Той искренней, заразительной улыбки, которая освещала комнату, которая могла растопить лед в самом черством сердце. Теперь ее губы лишь изредка трогала легкая, почти незаметная тень, намек на то, что когда-то было. Это было самое болезненное. Улыбка – это язык души, и ее отсутствие говорило о многом.       Отряд с ней разговаривал. Они пытались вернуть ее, вернуть ту Элизабет, которую они знали и любили. Рассказывали истории, шутили, делились новостями. Она отвечала кратко, по делу, иногда кивнув, словно подтверждая, что услышала. Ее взгляд, раньше такой живой и любопытный, теперь был более отстраненным, словно она смотрела сквозь нас, погруженная в свои собственные, неведомые миры. Я понимал, что ей нужно время, что раны, которые она получила, были не только физическими.       Рассказать ее родителям о случившемся было одним из самых трудных моментов. Я боялся их реакции, их боли, их обвинений. Но они… они меня поняли. Их глаза были полны скорби, но в них не было упрека. Они видели, как я старался, как я был рядом, как я переживал вместе с ними. Их понимание было для меня огромным облегчением, якорем в бушующем море моих собственных переживаний. Это радовало, давало силы двигаться дальше, не сдаваться.       Я продолжал быть рядом. Приносил ей книги, которые она любила, включал музыку, которая раньше вызывала у нее восторг. Откуда я это все знаю? Неужели я это просто запомнил из-за постоянного времяпровождения с ней?       Я верил, что где-то там, глубоко внутри, та прежняя Элизабет все еще жива. И я ждал. Ждал, когда она снова найдет свой голос, когда ее глаза снова засияют, когда ее губы снова изогнутся в той самой, неповторимой улыбке. Это было долгое, упорное ожидание, но оно было наполнено надеждой, которая, как маленький огонек, горела в темноте.       Пока в один из дней, когда мы с ней работали у меня в кабинете, к нам не явились люди Царицы с орденом на ее арест.       Дверь распахнулась без стука, и в проеме возникли две фигуры в темных мундирах, их лица были непроницаемы, а взгляды – холодны, как зимний лед. За ними маячили еще несколько стражников, их доспехи тускло поблескивали в полумраке коридора.       Мое сердце пропустило удар. Я почувствовал, как кровь отхлынула от лица. Элизабет, сидевшая напротив меня за столом, медленно подняла голову. Ее глаза, обычно такие отстраненные, на мгновение вспыхнули чем-то, что я не мог определить – страхом? Удивлением? Или, быть может, предчувствием?       — Элизабет Эль? – произнес один из стражников, его голос был ровным и лишенным всяких эмоций. Он держал в руке свиток, запечатанный гербом Царицы.       Я встал, пытаясь загородить Элизабет.       —Что это значит? Она еще не оправилась, ей нужен покой! Ее Высочество это знает.       Стражник даже не взглянул на меня. Его взгляд был прикован к Элизабет.       — По приказу Ее Величества Царицы, вы арестованы и доставлены к ней.