Kiss & Cry: Нет никого кроме нас

Милан оказался совсем не таким, как на открытках — никакой «дольче вита», только серые коробки Олимпийской деревни. Здесь пахло мокрым бетоном и дешевым кофе из автоматов. Это было похоже на режимный объект: повсюду заборы, охрана с каменными лицами и постоянное, давящее чувство, что за тобой следят. Часы здесь были бесполезны. Жизнь превратилась в бесконечный день сурка: проснулся, отпахал на льду, поел безвкусную еду, попытался поспать, но мозг все равно прокручивал программу. Оскар даже не знал, какая там, за окнами, погода в этой Италии. Он видел улицу исключительно сквозь грязноватое стекло транзитного автобуса. Весь их мир жестко сузился до размеров этого дребезжащего салона и ледовой арены. Тренеры, казалось, сошли с ума: контролировали каждый шаг, каждый вздох. Они соорудили вокруг парней непробиваемый купол тишины — никаких новостей, никаких скроллингов ленты в соцсетях, никаких диалогов с прессой. Только победа. Джейд? Кто это вообще такая? В памяти Оскара она болталась смазанным пятном, словно второстепенный персонаж из дешевого ситкома, который он когда-то переключал фоном. Линдси, возникшая из ниоткуда и испарившаяся быстрее, чем высохла лужа на асфальте, тоже осталась где-то там, в прошлой канадской жизни. Были еще какие-то Кейт, Сара и… кажется, та блондинка откликалась на Кэролайн. Да, определенно Кэролайн. Слишком много одинаковых лиц и пустых имен, на запоминание которых у Оскара больше не было ни грамма ресурса. Но среди этого белого шума существовала ровно одна фраза, которую Оскар маниакально, бережно лелеял внутри себя. Фраза, которую Ландо бросил вскользь, со скрипом застегивая молнию на туго набитом чемодане перед самым вылетом, когда они прощались с очередной «Линдси-Сарой-Джейд-Магуи»: — Она не понимала, что сейчас ты и лед — это единственное, что меня по-настоящему волнует. Оскар вцепился в эти слова намертво. Спрятал их в самый защищенный, темный сейф своей памяти, как величайшую драгоценность, и доставал каждую ночь перед тем, как провалиться в небытие, чтобы мысленно рассмотреть, покрутить на свету, убедиться, что они все еще реальны и звучат голосом Ландо. Вечер перед финалом навалился на Олимпийскую деревню тяжелым грузом. За окнами их стандартного, безликого номера на седьмом этаже надрывно выл ветер, но внутри комнаты стояла оглушающая, вязкая тишина, нарушаемая лишь мерзким, монотонным гудением старого холодильника в углу. Оскар лежал на своей узкой кровати, невидящим взглядом изучая трещинки на потолке. Короткую программу они откатали без единой помарки. Мышечная память взяла верх над нервной системой: они просто отключили головы и отдали себя льду и орущим трибунам без остатка. Но впереди маячила произвольная. Четыре минуты, которые либо впишут их имена в вечность, либо сбросят в утиль. Оскар медленно повернул голову. На соседней кровати, отделенной от него лишь жалким метром дешевого ковролина, лежал Ландо. Он не спал. Оскар безошибочно считывал это по слишком рваному ритму его дыхания, по тому, как неестественно жестко были напряжены мышцы его шеи. Норрис лежал на спине, закинув затекшие руки за голову, и сверлил взглядом одну невидимую точку в темноте. Обычно в такие вечера, когда нервная система искрила от перегруза, Ландо не затыкался ни на секунду: нес какую-то чушь, агрессивно шутил, пытался искусственно сбить градус паники. Или лез с привычными, грубыми касаниями, требуя сбросить скопившееся напряжение проверенным, грязным способом. Однако сегодня главный тренер ввел жесткое, не подлежащее обсуждению эмбарго на любую трату эмоций. «Никакого секса, никаких споров, никаких нервов — выкину из сборной. Вы — пустые сосуды. Вы копите ярость». И Ландо, к удивлению, не смел ему перечить, а потому покорно лежал и молчал. Эта вынужденная, неестественная для них тишина сводила скулы от дискомфорта. Вдруг в густой темноте комнаты возникло резкое движение. Сухой шорох гостиничных простыней. Ландо рывком перевернулся на бок, лицом к Оскару, вытащил руку из-под тяжелого одеяла и протянул её через разделяющую их пропасть прохода — ладонью вверх, болезненно требовательно и в то же время пугающе беззащитно. — Оски, — сипло, царапая горло, выдохнул он. — Дай руку. Оскар замер. Грудную клетку мгновенно сдавило тяжелым спазмом, но тело сработало в обход рационального контроля. Он вытянул свою руку навстречу и намертво переплел их пальцы. Ладонь Ландо обжигала — она была лихорадочно горячей, грубой от застарелых мозолей. Но именно это жесткое, физическое сцепление мгновенно заземлило их обоих, возвращая в реальность. — Завтра мы войдем в историю, — выдавил Ландо в темноту, его пальцы дрогнули. — Я смотрю на это тату и знаю, что не ошибался. Мы с тобой — легенды, Оски. Мы выйдем завтра, отдадим душу, покажем всю нашу страсть, и заберем это чертово золото. Никто не сможет нас остановить. Оскар сжал его руку в ответ так сильно, что почувствовал, как чужой пульс бешено бьется прямо в подушечки его собственных пальцев. В этом хриплом голосе не было ни грамма привычной светской фальши или наигранности. Ландо верил в них. И Оскар, сдаваясь под натиском собственной слабости, позволил себе поверить в то, что это тяжелое слово «мы» значило для Ландо ровно то же самое, что и для него. «Завтра, — подумал он, глядя в темноту, где смутно угадывался острый профиль партнера. — Завтра, когда тяжесть этого золота ляжет нам на шеи, я скажу тебе всё. И мы станем легендой не только на этом холодном льду».

***

Ледовая арена замерла в ожидании. Одиннадцать тысяч человек, заполнившие трибуны до отказа, словно по команде перестали дышать. Оскар и Ландо вышли в центр. Даже под ярким светом их костюмы создавали иллюзию иной реальности. Столкновение двух стихий, двух полярностей. Оскар облачился в абсолютную, непроглядную тьму. Его костюм из плотного, матового бархата словно выпил весь свет вокруг себя. Острые, резные пики ткани, вздымающиеся от талии к горлу, напоминали застывшее черное пламя, стремящееся поглотить всех вокруг и его самого. Пространство между ними заполняло черное фактурное кружево — сложнейшая паутина, в которой запутались графитовые кристаллы. Они словно тлели, как остывающие угли. Но самый оглушительный визуальный удар ожидал зрителей, когда Оскар поворачивался. Строгая броня спереди сменялась откровенностью сзади: глубокий, каплевидный вырез обнажал лопатки и напряженную линию позвоночника. В самом низу, у поясницы, переплетались тончайшие нити, унизанные стразами — драгоценная сеть, натянутая прямо на живой коже. Он был Темным принцем, Черным лебедем, готовым удержать в своих руках саму бездну. А рядом с ним… Рядом с ним Ландо ослеплял. Он был соткан из бликов, сквозняков и отчаянных, рваных порывов ветра. Тысячи белоснежных перьев, переходящих от слепящего белого к дымчато-серому у основания, создавали невероятный, живой объем. Казалось, он только что пережил трансформацию и расправил настоящие крылья. Благодаря невидимой сетке на груди, перья выглядели так, будто прорастали сквозь его кожу, становясь частью плоти. Они расходились мощными вихрями, окутывая плечи и стекая по рукам к запястьям, где свисающие элементы трепетали, превращая каждое движение рук в полет. Кристаллы, рассыпанные по белой ткани, сверкали холодным, колючим блеском. Он был Белым лебедем, хрупкой статуэткой, готовой разбиться или взлететь. Они заняли позицию в центре катка, замерев друг напротив друга на расстоянии нескольких метров. Между ними гудело пустое, наэлектризованное пространство, готовое вспыхнуть от первой искры музыки. Ноты фортепиано упали на лед. Они начали движение, медленно катясь навстречу друг другу, словно притягиваемые невидимым, но мощным магнитом. Мир сузился до пульсирующей точки между ними. Когда до столкновения оставалось всего полметра — расстояние одного вдоха, — Ландо сделал глубокий, драматичный выпад, вытягивая ногу назад, и его белые перья взметнулись снежным вихрем. Оскар, не останавливаясь, скользнул рукой по его телу. Это было не просто касание, это был акт присвоения. Его ладонь прочертила путь от талии, вниз по бедру, очерчивая каждый изгиб, следуя за линией вытянутой ноги, словно запоминая этот маршрут на случай, если придется идти по нему в темноте. Из этой позы, повинуясь безмолвному приказу музыки, Ландо развернулся спиной. Оскар уверенно подхватил его одной рукой между бедер, другой удерживая за бицепс. Он развернул Ландо параллельно льду, и тот, словно став продолжением кровеносной системы партнера, начал сгибать и разгибать конечности в такт ритму сердца Оскара. Это было похоже на биение живого, обнаженного сердца, которое Оскар держал в своих ладонях, боясь раздавить и боясь отпустить. Пару гулких ударов — и Ландо, ухватившись рукой за ботинок конька Оскара, резко выпрямил обе ноги вверх, превращаясь в натянутую струну. Он повис вниз головой, перпендикулярно льду, второй рукой отчаянно цепляясь за талию партнера. Оскар, удерживая его одной рукой, бережно развернул эту живую скульптуру, демонстрируя залу идеальную, невозможную красоту, которая сейчас, в этом безумном балансе, принадлежала только ему одному. Ландо мягко опустил ногу на лед, отцепляясь от опоры, и они тут же, без паузы, начали набирать скорость. Ландо скользил спиной вперед, а Оскар мчался за ним, преследуя, настигая, как тень настигает свет. В какой-то момент Оскар ухватился за талию партнера и вытянулся в ласточку, а Ландо закрутил его в безумном, пьянящем вращении, сам отъезжая в сторону. Когда мир перестал кружиться, Оскар тут же встроился в ритм Ландо. Они летели параллельно, в трех метрах друг от друга, синхронно выполняя сложные повороты, словно отражения в зеркале, разделенные невидимым стеклом. Но этого было мало. Их тянуло друг к другу. Они встретились в центре катка. Оскар взял Ландо за руку, и они продолжили движение спиной вперед, связанные этим касанием. Рывок — и Оскар подхватил Ландо за талию, подбрасывая в воздух для подкрутки. Ландо взмыл вверх белым вихрем, его рукава-крылья размылись в полете, а Оскар поймал его — мягко, уверенно, но тут же, словно обжегшись, оттолкнул, позволяя инерции унести партнера прочь. Жестокая игра в «кошки-мышки». Притяни и оттолкни. Люби и ненавидь. Они взмыли в воздух одновременно, в унисон, как черная и белая птицы, подхваченные одним порывом штормового ветра. Синхронность была пугающей, выходящей за пределы человеческого понимания. Приземление прозвучало мягким, слитным выдохом лезвий, и Оскар тут же продолжил свою вечную погоню. Он тянулся к Ландо, пытаясь ухватить его за ускользающий свет, и наконец-то его пальцы, обтянутые черной сеткой, сомкнулись на теплой ладони. Ландо ехал спиной, глядя прямо в глаза Оскара, и в этом взгляде было столько доверия, что у Оскара перехватило дыхание. Он словно вел его вслепую через лабиринт из льда и музыки. Вдруг Ландо резко, импульсивно потянул Оскара на себя, позволяя ему вырваться вперед. Роли сменились в одно мгновение. Теперь Оскар вел, а Ландо следовал за ним, положив руку ему на плечо, словно тень, привязанная к своему хозяину, словно душа, не желающая покидать тело. Они зашли в поворот, и Ландо был ведомым, покорным, полностью растворенным в движениях Оскара. На выходе из дуги Оскар резко развернулся лицом к Ландо. Секунда — и тот уже в его руках, снова спиной к нему, но их пальцы переплетены намертво. Оскар прижал его к себе, поддерживая, рука на талии Ландо казалась горячей даже через слои ткани. Ландо подогнул одну ногу, вторую устремив вниз, и они скользили так, единым целым, дыша в унисон, забыв, где заканчивается один и начинается другой. Оскар отпустил его, отправляя в полет. Выброс. Ландо взмыл в воздух, пролетая огромное расстояние, словно гравитация для него не существовала, и приземлился на одну ногу, вытягиваясь в ласточку. Идеально. Чисто. Как выстрел в сердце. Они снова оказались далеко друг от друга, разделенные холодной белизной катка. Ландо плыл по льду, выписывая сложные фигуры, а Оскар, выполнив небольшой прыжок-разворот, стремился к нему, сокращая дистанцию с каждым шагом. Они соединились в центре, лицом к лицу, переходя в тодес — самый интимный и опасный момент танца. Оскар сел в глубокий присед, превращаясь в черную, незыблемую скалу, а Ландо, держась лишь за одну его руку, почти лег на лед, описывая вокруг него круги. Голова почти касалась поверхности, белые перья костюма мели лед, оставляя невидимый след. Он был полностью во власти Оскара, доверяя ему свою жизнь. Они встали, и казалось, что инерция сейчас разбросает их в разные стороны, разорвет эту связь. Но невидимая нить между ними натянулась до звона и дернула их обратно, не давая расстаться. Они схватились за руки и закружились в бешеном парном вращении, держа друг друга за талию так крепко, что пальцы вжимались в плоть через ткань. Синхронное приседание, вращение в низком волчке — центробежная сила ревела, пытаясь растащить их по разным углам вселенной, но они держались, превратившись в единый, неразрывный вихрь черно-белого цвета. Выпрямившись, они замерли на расстоянии вытянутой руки, глядя глаза в глаза. Секунда звенящей тишины. Они начали движение друг к другу, и казалось, что Оскар тянется рукой к Ландо, хочет дотянуться, коснуться, присвоить, но они почти разминулись, разъехались мимо, если бы Ландо в последний момент, словно опомнившись от сна, не перехватил его другую руку, рывком притягивая к себе, не давая уйти в темноту. Это отчаянное движение переросло в синхронное скольжение, которое тут же взорвалось синхронным прыжком. Они приземлились и какое-то время ехали рядом, не касаясь друг друга, но невидимая сила так и тянула их обратно. Инерция победила — их руки столкнулись, словно случайно, но с такой силой, что искры посыпались. Они продолжили номер, не разрывая контакта, словно боясь потерять друг друга в этой огромной ледяной пустыне. В какой-то момент Оскар перехватил вторую руку Ландо и одним мощным, плавным движением поднял его над головой. Ландо раскрылся в шпагате, паря в воздухе. Сначала Оскар держал его двумя руками, но затем убрал одну, демонстрируя невероятную силу и баланс, удерживая вес партнера — вес всей своей жизни — лишь на одной ладони. Ландо подогнул ногу, изящно хватаясь за лезвие конька, и в свете софитов он сиял, как ледяная звезда. Оскар кружил его, вращаясь вокруг своей оси, а потом Ландо мягко, словно перо, упал ему на плечо, и Оскар изящно спустил его на лед, снова отталкивая, продолжая эту бесконечную, мучительную игру. Погоня возобновилась с новой силой. Ландо скользил спиной, рассекая воздух, а Оскар мчался ему навстречу, сокращая расстояние с каждой секундой, с каждым ударом сердца. Он настиг его, захватывая для выброса — жестко, уверенно, как хищник хватает добычу, — и с силой отправил в полет. Ландо взлетел, скрутился в тугой, ослепительно белый вихрь и приземлился мягко, как перышко, едва коснувшись льда. Зал взорвался аплодисментами, но этот звук остался где-то за пределами их реальности. Приземление погасило скорость, но не страсть. Музыка изменилась, стала рваной, нервной, пульсирующей, словно сбитый сердечный ритм. И они изменились вместе с ней. Ландо, все еще дрожа от адреналина после прыжка, начал игру. Он кокетничал, то подкатываясь к Оскару вплотную, касаясь его плеча или щеки игривым, дразнящим жестом, то резко убегая прочь, оставляя за собой шлейф холодного воздуха и обещание. Но Оскар не собирался отпускать его снова. Он догнал его в два мощных толчка. Резко развернул и притянул к себе спиной, положив руки на грудь партнера — властно, по-хозяйски, не оставляя никаких сомнений в том, кому он принадлежит. Его ладони, обтянутые черной сеткой, вжались в белые перья, сминая их, проникая к телу. «Ты мой. Только мой». Ландо отыграл это так, словно у него действительно подогнулись колени от этого прикосновения. Он откинул голову назад, на плечо Оскара, и в его глазах читалось, что мир поплыл, что земля уходит из-под ног, и он упадет, разобьется, исчезнет, если Оскар прямо сейчас, сию секунду, не удержит его. Музыка ускорялась, становясь жестче, агрессивнее. Поддержки стали грубее, страстнее. Оскар крутил Ландо, как невесомое перо, с легкостью, которая пугала и восхищала одновременно, полностью оправдывая свой костюм Темного властелина, единственного повелителя этой ледяной бури. В кульминационный момент Ландо, не раздумывая ни секунды, впрыгнул коленями на бедро Оскара. Оскар подхватил его и поднял на одной вытянутой руке, держа только за талию, словно самый ценный трофей, добытый в битве. Ландо вытянулся в ласточку высоко над льдом, раскинув руки-крылья, закрыв глаза и наслаждаясь этим полетом, этой абсолютной властью, которую имел над ним партнер. Он полностью доверял силе Оскара, зная каждой клеткой своего тела, что тот никогда, ни при каких обстоятельствах его не уронит. Спуск был мягким, почти невидимым, плавно перетекающим в финальную, изматывающую связку шагов, где каждый поворот был криком. И вот он, финальный аккорд. Удар, заморозивший время на арене. Оскар замер, превратившись в монументальную, нерушимую опору. Он держал Ландо спиной к себе, прижимая его талию к своему телу так крепко, что казалось, они срослись. Ландо обвил его шею рукой, цепляясь как за спасательный круг в штормовом море, и бессильно откинул голову назад, на плечо партнера. Его тело вытянулось в звенящую струну, а вторая рука безвольно, обреченно упала вниз, почти касаясь пальцами льда. Это была поза абсолютного единения и покорности. Тьма поглотила Свет, и Свет нашел в этом свой единственный, долгожданный покой. Одиннадцать тысяч человек вскочили на ноги, обрушивая на лед оглушительную, вибрирующую в костях звуковую волну. Ландо, вынырнув из транса, с яростным криком выбросил кулак вверх, а затем всем телом обрушился на Оскара, сминая его в медвежьем захвате.

***

Когда на табло зажглись оценки — цифры, которые казались нереальными, невозможными, — мир вокруг перестал существовать. Остался только этот слепящий свет, рев толпы и Ландо. Они — Олимпийские чемпионы. Ландо сошел с ума. Он вскочил с диванчика и с размаху запрыгнул на Оскара, обхватывая его ногами, крича ему в ухо нечто, состоящее исключительно из хрипа и мата. Ландо тряс его за плечи, захлебываясь истерическим смехом пополам со слезами, вырвал откуда-то тяжелый флаг и накрыл им их обоих с головой, отсекая от камер. Оскар, чья нервная система искрила от перегруза, сдался этому хаосу. Он уткнулся носом в горячую, влажную от пота шею Ландо, вдыхая его запах: по его собственным скулам катились обжигающие, неконтролируемые слезы. — Мы сделали это! — орал Ландо ему прямо в ухо, срывая связки. — Оск, ты понимаешь?! Мы сделали это! Оскар, оглушенный этим криком и собственным пульсом, долбящим в виски, только судорожно кивал, чувствуя, как пальцы Ландо больно впиваются в его плечи. В микст-зоне журналисты, почуявшие сенсацию и драму, набросились на них с микрофонами, как стая стервятников на свежую кровь. Вспышки камер слепили, вопросы сыпались со всех сторон. — Кому вы посвящаете эту победу?! — прорвался чей-то истошный вопль сквозь гул. Ландо, с растрепанными волосами и больными, красными от слез глазами, собственнически сгреб Оскара за шею, притягивая к себе с такой силой, что их виски столкнулись. Норрис смотрел прямо в черный зрачок объектива, но весь смысл этой фразы он вбивал напрямую в голову Оскару. — Ему, — хрипло, на надрыве выдохнул Ландо. — Моему партнеру. Моему другу. Моему… Без него не было бы меня тут сегодня. Это наша общая победа. Наше «мы» против целого мира. Нет никого кроме нас. Эти слова с хрустом пробили грудную клетку Оскара, оседая прямо в легких и перекрывая кислород. «Нет никого кроме нас». Свежие чернила под кожей. Клятва, произнесенная на весь мир. Оскар плыл в этом счастье. Он улыбался, щурился от вспышек и был на сто процентов, уверен, что счастливее быть невозможно. Смотрел на Ландо, на его радостное лицо, на его руку на своем плече, и думал: «Да. Это оно. Это наконец-то оно».

***

Пока Ландо отрабатывал обязательную медийную повинность перед спонсорами, Оскар сбежал. Пробормотав что-то пресс-атташе про жесточайшую мигрень, он улизнул в гостиницу сразу после официального награждения, судорожно сжимая в потных ладонях тяжелые бархатные футляры с медалями, которые Ландо всучил ему перед тем, как нырнуть в очередную толпу репортеров. В номере было тихо и темно. Оскар намеренно не стал щелкать выключателем верхнего света: только тусклый свет уличных фонарей разрезал пространство желтыми полосами сквозь неплотно задернутые шторы. Моторика его движений была четкой, пугающе сфокусированной. Он двигался на адреналине, ведомый той самой слепой, отчаянной решимостью, которая обычно предшествует либо триумфу, либо фатальной катастрофе. Оскар опустился на колени перед своим раскрытым чемоданом и вытащил из-под стопки футболок припрятанную бутылку «Dom Pérignon», купленную в дьюти-фри еще до вылета. Расставил на низком столике несколько свечей — не слишком много, чтобы это не выглядело как пошлый алтарь, но достаточно, чтобы создать атмосферу таинства, интимности, которой им так не хватало. Два открытых футляра легли рядом с бутылкой. Увесистые диски золота тускло отсвечивали в полумраке, концентрируя в себе вес их общих страданий. Оскар прошел в тесную ванную комнату. Выкрутил кран и долго, методично плескал в лицо ледяную воду, смывая с кожи остатки липкого сценического грима, засохший пот и сумасшедшее напряжение последних суток. Он поднял взгляд на зеркало, с которого медленно сползали капли. Оттуда на него смотрел человек, которого он сам едва узнавал. Это был не ведомый, удобный лучший друг. Это был мужчина с тяжелым, горящим взглядом, в котором не осталось больше страха быть отвергнутым. Там была только стальная, пробивающая бетон уверенность. — Нет никого. Кроме нас, — одними губами, пробуя эти буквы на вкус, прошептал он своему отражению. Слова татуировки Ландо. Слова, сказанные на весь мир под прицелом камер. Это давало ему почву под ногами. Волну уверенности, которая поднимала его и несла вперед, к точке невозврата. Сегодня все изменится. Сегодня они перестанут прятаться за трусливыми словами «дружба» и «удобство». Сегодня начнется их настоящая история. Оскар был в этом уверен, как никогда.

***

Электронный замок пискнул, разрезая тишину. Ландо влетел в номер вихрем. Он был все еще в форме сборной, взъерошенный, раскрасневшийся. От него пахло морозным воздухом, чужими духами — следами сотен поздравительных объятий — и тем самым шальным, неконтролируемым весельем, которое бывает только после большой победы. — Оск! — заорал он с порога, сбрасывая кроссовки на ходу. — Ты куда испарился?! Там такая туса собирается в клубешнике, ты не выкупаешь! Федерация башляет за всё! Все нас ищут! Он осекся, заметив полумрак и мерцание свечей на столе. Ландо остановился посреди комнаты, его взгляд забегал по мерцающим огонькам свечей на столе, по золотым медалям и тяжелой бутылке шампанского. Широкая, пьяная улыбка на его лице чуть дрогнула, став более смазанной, интимной, но в ней всё равно катастрофически не хватало той тяжелой глубины, ради которой Оскар всё это затеял. — Оу… — протянул он, оглядывая бутылку шампанского и медали. — Ты решил отметить по-нашему? В тишине? Класс. Мне нравится. Но может, оставим это на потом? Когда вернемся после вечеринки? Я сейчас просто сдохну, если не зальюсь текилой и не сорву голос на танцполе! Он в два шага пересек комнату, схватил уже наполненный узкий бокал и небрежно сунул второй прямо в грудь Оскару. — За нас, бро! Мы короли мира! Мы сегодня поимели этот мир! Оскар даже не пошевелил пальцами. Он стоял неподвижно, опустив руки вдоль туловища, и тяжелым, немигающим взглядом смотрел на протянутый бокал перед своим лицом. — Поставь. Ландо замер: улыбка окончательно потеряла свою геометрию. — Чего? — Поставь бокалы, Ландо. Пожалуйста. Норрис раздраженно цокнул языком, закатил глаза, но с громким звоном опустил фужеры обратно на стеклянную поверхность. — Окей, окей, только не душни. Что опять не так? Оскар шумно, с присвистом втянул носом воздух и шагнул вперед. Сократил дистанцию до критической, вторгаясь в чужое личное пространство так грубо, как они делали это тысячи раз на тренировках. Однако сейчас воздух между ними не искрил привычным электричеством — он стал тяжелым от слов, которые рвались наружу. Оскар перехватил ладони Ландо своими. Кожа Норриса была расслабленной, потной и обжигающе горячей: этот температурный контраст с ледяными, дрожащими пальцами Оскара бил по нервным окончаниям. Пиастри вскинул голову, встречаясь с партнером взглядом. В его зрачках билась такая отчаянная, болезненная мольба, такая содранная заживо кожа, что Ландо непроизвольно дернул кадыком, а его беспечность мгновенно испарилась. — Ты сказал сегодня… «Нет никого кроме нас». Ты выбил это на своей коже, — голос Оскара звучал низко, слова с трудом продирались сквозь спазм в горле. — И когда мы стояли там, на льду, когда ты смотрел на меня… я почти умер, Ландо. Я почти умер от счастья, потому что понял, что ты наконец-то видишь меня. Не как партнера. Не как удобное плечо. А меня. Оскар с трудом сглотнул, чувствуя на корне языка солоноватый привкус собственной крови от прикушенной щеки, и до боли сжал руки друга, панически боясь, что тот отшатнется раньше времени. — Я больше не могу притворяться. Физически не могу. Я устал играть роль «лучшего друга», когда внутри меня всё горит, плавится каждый чертов раз, когда ты рядом. Все эти годы… все эти ночи, когда ты просил меня остаться, когда мы «сбрасывали напряжение»… Для меня это никогда не было просто сексом. Никогда не было просто «помощью». Он сделал паузу, набирая воздух, словно перед прыжком в бездну без страховки, понимая, что пути назад нет. — Я боготворил тебя каждым прикосновением. Я целовал тебя не потому, что так надо для разрядки, а потому что я не умею по-другому дышать. Я люблю тебя, Ландо. Я люблю тебя до боли в ребрах, до тошноты, до головокружения. Не как брата. Я хочу просыпаться с тобой не потому, что мы экономим на номере, а потому что мы пара. Я хочу быть тем, к кому ты бежишь с радостью, а не к кому возвращаешься, когда другие уходят. Оскар подался вперед, ломая последние миллиметры дистанции. Голос сорвался в хриплый, унизительный шепот. Он почти мазнул губами по чужому лбу, отчаянно ища тот самый контакт, ту спасительную телепатию, что держала их на льду. — Давай перестанем играть. Давай будем «нами» по-настоящему. Я люблю тебя. Пожалуйста, скажи, что я не придумал это. Скажи, что ты тоже это чувствуешь. Ландо замер. Он смотрел на Оскара в упор, однако в этих темных зрачках не было ни грамма той трепетной нежности, которую Пиастри нарисовал себе в воспаленном мозгу час назад. Там стремительно зарождалось брезгливое раздражение, густо замешанное на искреннем, тупом непонимании. А затем Ландо рассмеялся. Это не была нервная защитная реакция. Нет, сука. Это был сытый, раскатистый, искренний хохот человека, услышавшего абсурдную шутку. Звук, который вышиб из легких Оскара весь оставшийся кислород. Невидимая струна внутри с тошным хрустом лопнула. Ландо агрессивно, с брезгливостью вырвал свои запястья из хватки Оскара, словно тот заразил его проказой, и отшатнулся на два шага назад, создавая между ними пропасть, которую уже не перепрыгнуть. — Оск, твою мать, — выдохнул он, качая головой. Улыбка все еще играла на его губах, но глаза стали холодными, прямо как лед бостонской арены. — Ты сейчас серьезно? Ты перепил шампанского на голодный желудок? Или это какой-то пранк для ТикТока? Где камера? Эй, парни, выходите! Это не смешно! Оскар молчал. Смотрел на него широко открытыми глазами, полными слез, которые так и не пролились, застыв в уголках глаз. Улыбка медленно, дергано сползла с лица Ландо. — Подожди… ты чё, реально сейчас? — голос мгновенно изменился. Он стал ледяным. Тот самый голос, которым он отчитывает персонал, когда коньки плохо заточены или лед слишком мягкий. — Оскар, ты че несешь? Какая любовь? Какая пара? Мы два мужика, блять! Мы лучшие друзья! С пеленок! Ты мне как брат, я же сто раз тебе это говорил! Ландо начал метаться по ковру, агрессивно рубя воздух ладонями, словно физически отгоняя от себя ядовитые слова Оскара. — «Нет никого кроме нас» — это про лед, идиот! Это про медали! Это про то, что мы команда! Идеальный тандем! Ты зачем все портишь? Зачем ты приплетаешь сюда чувства? Он резко ударил по тормозам, остановившись в метре от Пиастри, и посмотрел на него сверху вниз — с таким неприкрытым омерзением и унизительной жалостью, что это было в сто раз разрушительнее прямой ненависти. — Секс? Серьезно, Оскар? — он фыркнул с отвращением. — Я думал, ты умнее. Я думал, ты понимаешь правила игры. Это просто физика. Фитнес. Сброс напряжения! Мне нужно было расслабиться, а с тобой… с тобой было просто удобно. Это слово с глухим стуком упало на ковер. Самое уродливое, грязное, обесценивающее слово в английском языке. — Удобно, — с нажимом повторил Ландо, даже не фиксируя тот факт, что кожа на лице Оскара приобрела зеленоватый оттенок. — Ты свой, ты проверенный, ты знаешь, что мне нравится. Никаких обязательств, никаких драм, никаких «где ты был?». Я думал, мы просто помогаем друг другу как бро. Я же не гей, Оскар. Просто иногда нравится терять контроль и позволять быть ведомым. И ты… я думал, тебе тоже просто по кайфу трахаться без мозгоебства. А ты, оказывается, все это время… что? Страдал? Воображал нас у алтаря? Сколько детей уже напланировал? Ландо поморщился, словно Оскар только что сделал что-то постыдное, испачкал их золотые медали грязью прямо на его глазах. Словно это Оскар воткнул ему нож в спину, а не наоборот. — Господи, какой же бред. Не будь бабой, Оск. Не устраивай мелодраму на ровном месте. Мы выиграли Олимпиаду, а ты стоишь тут и ноешь про любовь, как девчонка. Ландо брезгливо отвернулся, шагнул к зеркалу и начал нервно одергивать воротник олимпийки, поправляя растрепанные волосы. Его отражение источало глянцевый, безупречный эгоизм. — Короче. Забыли этот разговор. Я сделаю вид, что ты этого не говорил, потому что я не хочу терять партнера из-за твоих гормонов. Умойся холодной водой, ты выглядишь жалко. Он бросил на Пиастри короткий, оценивающий взгляд через плечо. — Внизу меня ждет Келли. Дочка Нельсона Пике. Вот, где реальный уровень, Оскар. Она прилетела в Милан чисто ради меня. Она течет от одного моего вида, и я трахну ее сегодня ночью ровно так же, как ты обычно трахал меня. Мы идем в клуб. Если хочешь — приходи, но только с нормальным лицом. Не позорь меня перед ней своей кислой миной. Дверь хлопнула. В душной комнате остался висеть только тяжелый, приторный шлейф парфюма Ландо, едкий запах гари от потухшей свечи и дымящиеся, искореженные руины всей сознательной жизни Оскара Пиастри. Оглушающая тишина навалилась на Оскара мгновенно. Она забила уши, звенела на высокой ноте, заполняя собой каждый кубический сантиметр пространства. Оскар стоял посреди комнаты, маниакально, не моргая пялился на гладкую поверхность закрытой двери, словно его поврежденный мозг ожидал, что Ландо вернется и ржаво рассмеется, сказав, что это была самая ублюдская шутка в истории. Но дверь молчала, а сквозь нижнюю щель больше не просачивался желтый свет из коридора. — Удобно… — прошептал он. Слово упало с губ тяжелым камнем и разбилось о пол. — Сброс напряжения… Внезапно желудок скрутило жесточайшим, болезненным спазмом: к самому горлу подкатил жгучий, кислый ком. Оскар судорожно зажал рот ладонью, чувствуя, как пищевод сводит судорогой. Его мутило. Мутило не от дорогого игристого, которое они так и не попробовали, а от тотального, физиологического омерзения к самому себе. От осознания масштабов собственной слепоты, в которой он добровольно гнил все эти годы. Он ломанулся в ванную, рухнув на колени прямо перед унитазом. Чашечки коленей с хрустом впечатались в ледяной кафель, но боли не последовало. Его вырвало желчью. Болезненно, надрывно, до судорог в диафрагме, до лопнувших сосудов в глазах. Организм пытался самым примитивным способом исторгнуть из себя весь тот губительный яд, которым Ландо кормил его годами, всю ту липкую, сладкую надежду, которая теперь стремительно разлагалась внутри. Он кашлял, задыхаясь, сплевывая на фаянс вязкую слюну пополам с кровью от прокушенной губы, но облегчение не наступало. Внутри было пусто и омерзительно грязно. Он чувствовал себя использованным. Вещью. Тряпкой, об которую вытерли ноги и выкинули. Оскар посмотрел на свои ладони. На те самые длинные пальцы, которыми он касался кожи Ландо с таким благоговейным, религиозным трепетом. Те самые руки, которыми Норрис банально «пользовался», когда ему нужно было «сбросить напряжение». Пиастри с отвращением, остервенело начал вытирать ладони о ткань своих штанов, с силой втирая их в джинсу, словно пытался стереть верхний эпидермис, содрать этот невидимый слой чужой грязи. Он поднялся, шатаясь, как пьяный, и начал срывать с себя одежду — олимпийку сборной с гербом страны, футболку, джинсы. Пуговицы отлетали, ударяясь о плитку с сухим цоконьем, ткань трещала, но ему было плевать. Он забрался под душ и включил воду. Кипяток. Оскар схватил с полки жесткую, синтетическую мочалку и начал остервенело тереть кожу. Грудь, предплечья, шею, впалый живот. Он давил до глубоких красных полос, до микроскопических царапин, из которых проступала желтая сукровица. Он методично, с садистским упорством сдирал с себя каждый брошенный взгляд Ландо, каждое его фальшивое прикосновение, каждое небрежное «спасибо, бро», каждую сытую ухмылку в темноте. Он хотел содрать с себя кожу целиком, потому что она, тварь, всё еще помнила чужое тепло. Ноги не выдержали. Оскар сполз по кафельной стене на пол душевой кабины. Плотные струи кипятка били по позвоночнику, обжигая лопатки, но внутри его грудной клетки стремительно разрастался тот самый абсолютно могильный холод, который уже ничем не растопить. Он обхватил колени руками и закричал. Боже упаси, не в голос. Даже сейчас, раздавленный в пыль, Оскар не мог позволить себе такой роскоши — дать кому-то за тонкой стеной услышать свой позор, свой окончательный слом. Крик застрял поперек горла, раздирая голосовые связки, трансформируясь в жалкое, задушенное, животное мычание. Оскар впился зубами в собственное мокрое предплечье, прокусывая кожу до резкого, соленого привкуса крови, затыкая рыдания собственной плотью. Он остервенело кусал себя, пытаясь перебить эту сводящую с ума внутреннюю агонию другой болью — простой, понятной. Физической. Его крупное тело сотрясали жалкие конвульсии. Он глухо выл в собственную руку, раскачиваясь на полу из стороны в сторону, как пациент психбольницы, монотонно ударяясь затылком о плитку, но даже не фиксируя этих ударов. Слезы лились сплошным потоком, смешиваясь с водопроводной водой; они прожигали соленые дорожки на воспаленном лице, попадали на язык, и этот вкус — вкус собственного горя — был невыносим. Грудную клетку сдавило так, словно ее ломали прессом. Ему критически не хватало кислорода. Оскар жадно хватал ртом густой пар, захлебываясь истерикой, которая рвалась из желудка черной, липкой смолой. — За что? — хрипел он, захлебываясь истерикой. — Почему ты просто не убил меня? Лучше бы убил… Перед воспаленными глазами, словно издевательский слайд-шоу, вспыхнула картинка их финальной позы. Взгляд Ландо, устремленный на него снизу вверх. Звенящее «Нет никого кроме нас». Свежие чернила на бицепсе. — Ложь… — выдохнул он, снова с глухим стуком ударяясь затылком о кафель. — Всё ложь… Он резко, без замаха, впечатал сжатый кулак в мокрую стену. Раз. Ослепляющая боль прострелила руку от костяшек до плеча, однако она была ничем по сравнению с тем, что творилось внутри. Другой. Глухой, звук удара утонул в шуме воды. Оскар молотил не по стене. Он методично забивал насмерть свое собственное прошлое. Он разбивал в кровавое месиво каждый год, проведенный в тени Ландо, каждую их совместную победу, каждый выстраданный поцелуй, который он принимал за акт любви, а Ландо — за бесплатную услугу из спа-салона. Он выколачивал из своих мышц эту унизительную, собачью преданность. Третий. Дешевая итальянская плитка жалобно хрустнула. Тонкая, темная паутина трещин разбежалась по белой глазури, и Оскар мутным взглядом зафиксировал, как на стене расцветают алые мазки. Кровь с разодранных в мясо костяшек потекла вниз, смешиваясь с кипятком, закручиваясь в бледно-розовые водовороты у металлической решетки слива. Он смотрел на эту воронку завороженно, словно под гипнозом, полностью игнорируя пульсирующую боль в руке. Вот так. Именно так прямо сейчас в канализацию утекает его жизнь. Капля за каплей. Вместе с этой водопроводной грязью в сток уходила его надежда, его вера в людей, его способность чувствовать. Прошла вечность. Бойлер в отеле сдался; вода давно сменилась на обжигающе ледяную, но рецепторы Оскара отключились. Его трясло мелкой, непрерывной судорогой, зубы выбивали пулеметную дробь о губы. Он сидел там, мокрый, голый, сломленный, в луже собственной крови и воды, пока тело окончательно не онемело. Пока слезы просто не закончились физически, иссякнув, как пересохший колодец в пустыне. Внутри что-то щелкнуло. Словно короткое замыкание. Предохранитель перегорел окончательно. Лопнула последняя, истончившаяся нейронная связь с тем наивным, теплым Оскаром, который умел сопереживать и любить. Выгорело всё. Осталась только серая, мертвая зола. Он выключил воду. Медленно встал. Стянул с крючка отельное полотенце. Начал вытираться грубо, механически, словно пытался содрать с себя остатки оцепенения. Поднял тяжелый взгляд на наглухо запотевшее зеркало над раковиной. Провел по стеклу тыльной стороной ладони, оставляя широкий мокрый след. Оттуда на него уставился абсолютно незнакомый человек. Глаза красные, залитые лопнувшими капиллярами, похожие на две свежие раны. Лицо приобрело серый, землистый оттенок, скулы заострились так, словно он постарел за эту ночь на двадцать лет. Но в самом взгляде больше не плескалась боль. Там была только пустота. Черная пустота, в которой больше не могло родиться ничего живого. Оскар вышел в спальню. В номере пахло остывшим воском и дорогим парфюмом, который теперь казался запахом тлена. Он подошел к столу, где стояли нетронутые бокалы и догорали свечи. Одним спокойным движением задул фитили. Дымок тонкой струйкой потянулся к потолку. Оскар взял бутылку «Dom Pérignon», которая согрелась и стала бесполезной, и опустил её в мусорное ведро. Следом полетели бокалы. Это не было актом агрессии. Это была рутинная уборка мусора после жалкой вечеринки, на которую никто не пришел. Закончив с этим, он повернулся к кровати Ландо. Замер на секунду, безразлично сканируя матрас, на котором тот спал еще вчера, раскинув конечности в позе звезды. Затем Оскар резким, механическим движением содрал с койки плотное покрывало и швырнул его в дальний угол комнаты. Туда же полетела подушка, всё еще хранящая впитанный запах чужого шампуня. Оскар не желал видеть в своем периметре ни единого предмета, ни одной пылинки, напоминающей о существовании Норриса. Оскар взял свой телефон с тумбочки. Пальцы больше не дрожали — они были твердыми, как камень. Разблокировал экран. Открыл галерею.

Папка «Мы». 1 481 фотографии.

Селфи с тренировок. Ландо спит в самолете с открытым ртом, а Оскар тайком снимает его. Ландо смеется, запрокинув голову, и солнечный луч падает ему на лицо. Ландо обнимает его после победы в Бостоне. Оскар посмотрел на последнее фото — они с медалями после награждения, час назад. Счастливые. Иллюзия счастья. Самая грандиозная ложь в его жизни. Он почувствовал, как где-то глубоко в груди дернулся жалкий, фантомный остаток боли, но он тут же, без колебаний раздавил его бетонным блоком новообретенного равнодушия.

Выделить всё. Удалить. Удалить из «Недавно удаленных».

Экран мигнул.

«Нет фотографий».

Словно этих лет не существовало. Дальше он открыл контакты. Это оранжевое сердце, которое он поставил три года назад, теперь казалось насмешкой.

Ландо 🧡

Изменить. Стереть эмодзи. Стереть имя. Заблокировать контакт.

«Заблокировать Ландо Норриса? Вы больше не будете получать звонки…»

Да.

Оскар положил телефон экраном вниз. Как закрыл книгу, которую больше никогда не откроет. Свою золотую медаль закинул в самый дальний угол чемодана, под пакет с грязным бельем. Туда ей и дорога. Закончив наводить этот похоронный порядок, Оскар лег на свою кровать. В номере было темно, лишь уличный фонарь выхватывал кусок стены. Он натянул одеяло до самого подбородка, словно прячась в кокон, отгораживаясь от мира, который предал его. Закрыл глаза. Сердце билось ровно. Медленно. Тук… тук… тук… Каждый удар покрывался тонкой, но прочной коркой льда. — Больше никогда, — прошептал он в темноту, твердым, как сталь голосом. — Больше никто не сделает мне больно. Нахуй любовь. Нахуй чувства. Нахуй Ландо Норриса. Он провалился в тяжелый, глухой сон без сновидений. А утром в этом разгромленном номере, с этой смятой постели встанет уже совершенно другой человек.