Kiss & Cry: Нет никого кроме нас

Пробуждение было похожим на всплытие с глубины: легкие горели, требуя кислорода, в ушах стоял глухой шум, а реальность наваливалась тяжелым грузом, придавливая к подушке. Оскар лежал неподвижно, уставившись неморгающим взглядом в микроскопическую трещину на потолке. Он слушал, как за окном просыпается олимпийская деревня. Стук каблуков в коридоре, приглушенный смех волонтеров, тяжелый гул моторов дизельных автобусов — всё это транслировалось словно из другой галактики, координаты которой были навсегда стерты из его навигатора. Он был вырезан из этой картины, как лишний фрагмент. В номере намертво стоял густой, едкий смрад. Этот запах, казалось, въелся в плотные шторы, в ковролин, в саму кожу Оскара — тошнотворная смесь остывшего воска, дешевого гостиничного мыла и той липкой, серой безнадежности, которая всегда остается на пепелище после катастрофы. Он медленно, преодолевая жесткое мышечное сопротивление собственного тела, сел на краю измятой постели. Босые ступни коснулись холодного пола, но рецепторы не передали в мозг сигнал о холоде. Ему было все равно. Холод снаружи больше не мог соперничать с холодом внутри. Зеркало в ванной встретило его отражением незнакомца. Лицо серое, заострившееся, под глазами залегли тени, похожие на синяки. Но самое пугающее скрывалось в зрачках — там не плескалось ни обиды, ни слез, ни даже банальной физической усталости. Тот Оскар, который вчера, захлебываясь истерикой, разбивал костяшки в кровь о мокрую плитку, исчез. Выгорел дотла. В отражении стояла лишь функционирующая, биомеханическая оболочка, настроенная на базовое выживание. Сборы прошли в полной тишине. Оскар складывал вещи чисто механически. Тяжелые металлические замки багажа щелкнули, наглухо отсекая мертвое прошлое от наступившего настоящего. Когда электронный замок двери пискнул, Оскар уже сидел в кресле у окна, полностью одетый в форму сборной. Он монотонно прокручивал ленту новостей на экране смартфона, не считывая ни единого заголовка, просто обеспечивая пальцам бессмысленный, но необходимый ритм движения. Дверь распахнулась. Ландо ввалился в проем, тяжело приложившись плечом о дверной косяк, затем неловко замер, пытаясь поймать баланс. Он выглядел помятым, но до одури сытым — как человек, который сорвал джекпот в казино и теперь не знал, куда рассовать фишки. Его кудри, обычно залакированные для камер волосок к волоску, сейчас торчали в стороны жестким, нелепым гнездом. Олимпийка была расстегнута до середины груди, а на шее, прямо над ключицей, кричал свежий, багровый засос, поставленный с откровенной, вульгарной небрежностью. От Норриса удушливыми волнами расходился запах дорогой текилы и въедливых, приторно-цветочных женских духов. — Оу… — сипло протянул Ландо, щуря покрасневшие глаза от скудного света из окна, пытаясь сфокусировать расползающийся взгляд на фигуре в кресле. — Ты уже на ногах? Который час? Черт, башка трещит… Он широким, расслабленным жестом почесал живот сквозь ткань мятой футболки, сладко зевая. — Ночка была — полное дерьмище, если честно, бро. Келли… ну, она красивая, конечно, но в постели — бревно бревном. Я думаю, это возраст, или, может, она просто перепила… Я пытался ее расшевелить, но… Ландо осекся. Челюсть зависла в полуслове, потому что аномально высокая плотность тишины в комнате наконец-то пробила брешь в его похмельном тумане. Рефлексы Ландо требовали привычного паттерна: он должен был увидеть спящего Оскара, которого можно бесцеремонно пнуть в бедро, требуя завтрака, или Оскара, который уже заваривает дрянной отельный кофе, бубня под нос про режим, но всё равно протягивает ему спасительную горячую кружку. Вместо этого он наткнулся на стену. Оскар медленно, словно нехотя, оторвался от экрана своего телефона и поднял голову. В глазах пустота. Ни упрека, ни злости, ни боли, ни любви. Ничегошеньки. — Нам пора в аэропорт, — произнес он глухим, монотонным голосом. Интонация автоответчика, сообщающего, что абонент навсегда покинул зону действия сети. — Автобус через двадцать минут. Ландо замер, так и не отпустив дверную ручку. Сытая ухмылка начала медленно, рывками сползать с его лица, уступая место искреннему недоумению и колючему дискомфорту под кожей. — Эй, ты чего? — он попытался вернуть легкость, сделал неуверенный шаг вперед, протягивая руку, чтобы привычно хлопнуть друга по плечу, встряхнуть его. — Оск, ты все еще дуешься из-за вчерашнего? Да ладно тебе, не будь занудой! Мы же чемпионы! Мы же… Оскар не отшатнулся. Даже не вздрогнул. Просто уклонился. Едва заметное, плавное движение корпусом, полное брезгливости. Ладонь Ландо провалилась в пустой воздух, так и не найдя привычной опоры. — Собирайся, Норрис. Он не смотрел на Ландо. Он смотрел сквозь него. — Тренер не будет ждать. И я тоже. Взяв чемодан и свою сумку, Оскар перекинул ремень через плечо и прошел мимо Ландо к двери. В тот самый момент, когда они поравнялись, когда их плечи почти соприкоснулись, Ландо словно очнулся от дурного сна. Его тело вспомнило вчерашний триумф, ту секунду на льду, когда мир замер, и он удержал Оскара от падения в бездну. Инстинкт сработал быстрее мысли, быстрее гордости. Ландо выбросил руку — отчаянно, резко, пытаясь перехватить запястье уходящего, остановить время, вернуть всё назад, туда, где они были единым целым. Его пальцы, дрожащие от похмелья и внезапного страха, сомкнулись на рукаве олимпийки, сжались, ища опору, ища тепла… Но жизнь — это не прокат. Здесь нет второй, третьей, десятой попытки. Оскар не остановился. Он даже не замедлил шаг, словно это прикосновение ничего не значило, будто его и не было. Одним коротким, неуловимым движением он выдернул руку из захвата — без злости, без рывка. Их глаза встретились. На одно мгновение, которое растянулось в вечность. Ландо жадно, с мольбой искал там вчерашнего Оскара — своего Оскара, с его щенячьей преданностью, с его готовым на всё сердцем. Но нашел только пустоту. Оскар перешагнул порог и растворился в коридоре, даже не повернув головы. Дверь плавно дошла на доводчике и закрылась с глухим, финальным стуком. Ландо остался стоять посреди пустого номера, сжимая в кулаке воздух. Он тупо смотрел то на свою руку, то на закрытую дверь. В голове было пусто, только в ушах звенело от похмелья и этой странной, неправильной сцены. — Ну и вали, — процедил он в звенящую тишину, чувствуя, как кислое раздражение начинает разъедать желудок. — Псих. Ландо со злостью пнул свой раскрытый чемодан и поплелся в ванную комнату, надеясь ледяной водой смыть этот отвратительный осадок, еще не осознавая, что въевшуюся под кожу реальность смыть невозможно.

***

Миланский аэропорт встретил их хаосом. Растревоженный улей, где гул голосов перекрывал объявления диспетчеров. Вспышки камер слепили глаза, разрезая полумрак терминала белыми молниями. Журналисты выкрикивали вопросы, перебивая друг друга, фанаты тянули руки с блокнотами и телефонами, создавая живой коридор. Сборная Канады по фигурному катанию возвращалась домой с триумфом, и мир хотел видеть своих героев. Им нужно было позировать. Улыбаться. Держать медали так, чтобы золото ловило свет. Быть счастливыми. Ландо, чья психика была заточена под вспышки с малых лет, на автопилоте активировал нужный режим. Мышцы лица послушно растянулись в безупречную улыбку, плечи расправились, пальцы привычно поправили ленту на шее. Он сделал уверенный шаг влево, рефлекторно закидывая руку, чтобы по-хозяйски прижать Оскара к своему бедру, слиться в идеальную, монолитную скульптуру «золотых мальчиков», которую сегодня напечатают все глянцы. Оскар сделал шаг в сторону от него. Это было маленькое, почти незаметное движение, микроскопический сдвиг в пространстве, но для Ландо оно было подобно пощечине. Его рука снова, во второй раз за утро, повисла в позорной пустоте. Оскар зафиксировался в кадре, стоя рядом, но оставив между их плечами зазор в несколько сантиметров. Непреодолимая пропасть воздуха, наполненная холодом. Ландо сглотнул, нервно дернув кадыком, и попытался скосить глаза на профиль партнера, но Оскар буравил взглядом исключительно стекла объективов. — Оск, давай ближе, они хотят фото… — прошептал Ландо, наклоняясь к нему. — Не трогай меня, — сказал тот сквозь зубы, сохраняя на лице вежливую, ледяную маску. — Просто стой и улыбайся. Играй, как обычно. Ты в этом мастер. Ландо замер, чувствуя, как краска отливает от лица, а ладони становятся влажными. — Ты че, серьезно? — прошептал он, пытаясь сохранить лицо перед десятками направленных на них камер. — Оск, веди себя нормально, тут пресса. Не позорь нас. Мы же команда. Оскар проигнорировал его существование. Он продолжал скармливать камерам свою вылизанную, абсолютно мертвую полуулыбку, которая сейчас больше напоминала улыбку манекена на витрине дорогого магазина. Как только вспышки остались позади, и они прошли через зону досмотра в более спокойную зону вылета, лицо Оскара снова превратилось в камень. Он прошел мимо Ландо, словно тот был пустым местом, мебелью, колонной в зале ожидания. Он больше не смотрел на него, больше не ждал. В самолете они всегда сидели вместе. Это была традиция, нерушимое правило, высеченное в камне их отношений. Ландо зашел в салон первым, вальяжно кинул рюкзак на полку и плюхнулся в широкое кресло бизнес-класса у иллюминатора. Он расслабился, вытянул ноги. Ждал. Он знал этот сценарий наизусть: сейчас придет Оскар, молча сядет рядом, достанет свои шумоподавляющие наушники, и они, соприкасаясь локтями на узком подлокотнике, будут смотреть какой-нибудь дурацкий боевик на одном планшете, деля проводные наушники пополам. Ландо уже даже приготовил шутку, чтобы растопить лед — что-то про «принцессу в башне» и «утренний кофе». Он был уверен: стоит им оказаться в замкнутом пространстве, плечом к плечу, как обида Оскара, эта нелепая утренняя холодность, рассеется, как туман. В проходе показалась фигура Оскара. Ландо набрал в грудь воздуха, готовясь улыбнуться своей самой обезоруживающей, извиняющейся улыбкой. Он даже чуть подвинулся, освобождая место. Но Оскар прошел мимо. Он не замедлил шаг. Не повернул головы. Его взгляд скользнул по Ландо, как по пустой обшивке кресла, не задержавшись ни на секунду. Оскар прошел мимо своего законного места, мимо Ландо, мимо их общего прошлого. Ландо застыл с полуоткрытым ртом. Улыбка на его лице дернулась и сползла, превращаясь в гримасу растерянности. Он обернулся, провожая взглядом спину партнера. Остановившись в середине салона, тот наклонился к физиотерапевту команды — добродушному толстяку по имени Марк, который уже устраивался поудобнее с книжкой. Оскар что-то тихо, быстро сказал ему. Марк удивленно вскинул брови, посмотрел на Ландо, сидящего впереди, потом на Оскара, но кивнул. Встал, собирая свои вещи, и поменялся с ним местами. Оскар молча опустился на чужое место. Щелкнул ремнем безопасности, натянул на глаза плотную черную маску для сна, врубил шумоподавление в наушниках и отвернулся к пластиковой обшивке стены, наглухо блокируя любые сигналы извне. Ландо остался один. Рядом с ним теперь сидел Марк, который тут же начал возиться, устраиваясь, и через пять минут уже тихонько храпел. Ландо чувствовал, как внутри закипает злость, смешанная с паникой и обидой. Он вытащил телефон. Экран ярко вспыхнул в темноте, резанув по глазам. Открыл чат с Келли. Ему нужно было выплеснуть этот яд, нужно было, чтобы кто-то сказал ему, что он прав, а Оскар — идиот. Пальцы яростно застучали по клавиатуре: «Оскар ведет себя как гребаная принцесса. Обиделся, что я вчера не потусил с ним в номере. Представляешь? Идиот. Устроил бойкот на ровном месте». Он нажал «Отправить», глядя на серую галочку. Но облегчения это не принесло. Внутри было пусто и холодно, как в открытом космосе.

***

Офис Федерации фигурного катания Канады в Торонто располагался на тридцатом этаже стеклянной башни, нависающей над городом. Здесь пахло не потом и льдом, как на тренировочной арене, а большими деньгами, амбициями и дорогим парфюмом. В просторной переговорной, за массивным столом из темного дерева, собралась вся пищевая цепочка спортивного менеджмента: старшие тренеры, генеральный директор, акулы из юридического отдела и пиар-менеджеры. На полированной поверхности стола потели серебряные ведерки с дорогим шампанским, раздражали глаз помпезные флористические композиции, а рядом лежали пухлые папки с контрактами, цифры в которых могли обеспечить им безбедную старость. Атмосфера была праздничной, почти истерической от восторга. — Вы — наша гордость, — вещал генеральный директор, растягивая губы в акульей улыбке. — Олимпиада — это только старт. У нас грандиозные планы. Ледовое шоу «Чемпионы», тур по Японии, рекламные контракты с люксовыми брендами, обложки журналов… Вы — лицо канадского спорта! Вы — бренд! Ландо вальяжно, по-хозяйски растекся в глубоком кожаном кресле. Он снисходительно кивал, ритмично покручивая в пальцах тяжелую позолоченную ручку. Его мозг уже активно конвертировал эти слова в гараж новых суперкаров и закрытые вечеринки на виллах Ибицы. Он ощущал себя центром этой финансовой вселенной. Время от времени бросая быстрые, пренебрежительные взгляды на Оскара, сидящего напротив. Оскар сидел прямой, как струна, застегнутый на все пуговицы черной рубашки. Он не притронулся к воде, не улыбнулся ни одной шутке. Его лицо было застывшей маской. «Ничего, перебесится», — думал Ландо, отмахиваясь от иногда появлявшегося чувства тревоги. — «Подуется еще пару дней, поиграет в обиженку и вернется. Куда он денется? Я — его билет в красивую жизнь». — Оскар, у тебя есть вопросы по графику? — обратился к нему главный тренер, прерывая поток дифирамбов. Оскар медленно, с пугающей, неестественной аккуратностью встал. Металлические ножки его стула с царапающим скрипом проехались по паркету, заставив пиарщицу поморщиться. Пиастри достал из внутреннего кармана пиджака безупречно белый, сложенный лист бумаги. Развернул. Провел ладонью по сгибу, разглаживая его на полированном дереве так тщательно, словно это был приговор. — У меня есть официальное заявление, — произнес он. Тембр его голоса был ровным, без единой эмоциональной амплитуды. Он не повышал тона, не кричал. Но от этого голоса температура в комнате, казалось, упала градусов на десять. Это был голос человека, который уже все решил. — Я в одностороннем порядке прекращаю сотрудничество с Ландо Норрисом. В переговорной на секунду воцарилась тишина. Директор поперхнулся водой, закашлявшись в кулак. Тренер застыл с открытым ртом, не донеся бокал до губ. Пиарщица уронила папку на пол. Ландо нервно, отрывисто хохотнул. Этот звук был похож на лай испуганной собаки. — Ты сейчас серьезно? — он подался всем корпусом вперед, скривив губы в дерганой, нервной усмешке. — Опять этот цирк? Оскар, хватит. Ты переигрываешь. Мы Олимпийские чемпионы, у нас контракты, у нас тур! Ты не можешь просто так… — Мы несовместимы, — перебил его Оскар. Говоря это, он не смотрел на бывшего напарника, его взгляд был устремлен на директора, сквозь Ландо, словно на месте партнера было пустое место. Он говорил о нем в третьем лице, как о незнакомце. — Наша так называемая «химия» исчерпала себя. Это была ложь, которую мы продавали, и я больше не намерен в этом участвовать. Я не могу работать с партнером, которому не доверяю. Ни профессионально, ни… никак. Он сделал паузу, каждое слово падало в тишину, как тяжелый камень в воду, пуская круги ужаса среди всех собравшихся. — Я ухожу из этого тандема. И либо вы находите мне другого партнера, либо я перейду в другой клуб. Или даже в другую страну. Мне все равно. Я готов к дисквалификации, к штрафам, готов вернуть призовые. Но с ним я на один лед больше не выйду. — Не доверяешь?! — Ландо взорвался. Он подорвался с места; тяжелое кожаное кресло с грохотом опрокинулось назад. Мышцы лица Ландо свело судорогой, кожа пошла уродливыми, багровыми пятнами от слепящего бешенства и публичного унижения. Его колотило. — Да пошел ты! Ты кем себя возомнил? Принцессой на горошине?! Думаешь, ты незаменим? Я сделал тебя чемпионом! Я тащил эту пару на своей спине, на своей харизме, пока ты изображал мебель! Да я с любым партнером, с любым мешком картошки буду катать лучше, чем с твоей кислой, вечно обиженной рожей! Ты никто без меня! Слышишь? Никто! Истеричный крик Ландо бился о стеклянные стены переговорной. Солидные менеджеры в дорогих костюмах вжимали головы в плечи, стараясь слиться со стенами. Оскар даже не моргнул. Не ответил. Не посмотрел на него. Он просто положил заявление на стол, рядом с бокалом шампанского, который так и остался нетронутым. — Всего доброго, — бросил в пустоту. Развернулся и вышел из кабинета. Дверь закрылась за ним с тихим, мягким щелчком. Прямо как тогда в номере в Милане. Этот щелчок означал конец. Конец «Золотого дуэта». Конец дружбы. Конец «мы». Оскар шел по коридору, не оглядываясь, чувствуя спиной, как за этой дверью рушится мир Ландо Норриса. И теперь ему было все равно.

***

Прошел месяц. Тридцать дней бесконечного ада, который Ландо устроил сам себе. Каждый из этих дней начинался с надежды и заканчивался беспросветной яростью. Он пытался доказать всему миру, Федерации, фанатам, а главное — своему ноющему по ночам эго, что Оскар Пиастри ему не нужен. Что Оскар был просто удобной функцией, безликим механизмом, «подъемным краном», который он, великий Ландо Норрис, великодушно смазывал своим вниманием и тащил за собой к пьедесталу. Федерация, напуганная потерей «золотого мальчика» и потенциальных миллионов от рекламных контрактов, устроила грандиозный кастинг. Это был конвейер плоти и амбиций, который работал без остановки. На каток приходили лучшие. А каждый день превращался в новую, изощренную пытку. В понедельник пришел высокий блондин с идеальной осанкой и руками пианиста. Он был хорош собой, техничен, с прекрасной растяжкой. Тренеры шептались, что это идеальный вариант. — Давай, поднимай, — скомандовал Ландо, не глядя тому в глаза, стряхивая ледяную крошку с лезвий. Парень подъехал, уверенно взял его за талию. Его руки были сильными, но хватка — чужой. Ландо почувствовал, как пальцы парня впиваются в ребра, а не обхватывают их мягко, надежно, как это всегда делал Оскар. Прикосновение незнакомца, от которого по спине бежал холодок. — Не так! — заорал он, отталкивая партнера, едва тот оторвал его ото льда. — Ты мне ребра сломаешь! У тебя руки что, из дерева? Мягче надо, мягче! Ты не штангу поднимаешь, а человека! Где легкость? Где плавность? Парень растерянно моргал. — Я делаю все по технике… — начал он. — К черту твою технику! — рявкнул Ландо. — Мне должно быть удобно! Следующий! В среду пришел крепкий брюнет, бывший одиночник, переквалифицировавшийся в парное. Он был мощным, резким, быстрым. Слишком быстрым. Он дергал Ландо в поддержках, не давая времени сгруппироваться. Ландо чувствовал себя вещью, которую переставляют с места на место. — Ты мне плечо вывихнешь, идиот! — кричал, когда парень слишком резко опустил его после подкрутки. Ландо приземлился жестко, зубцом конька взрыхлив лед. Боль прострелила колено. — Где плавность?! Где чувство партнера?! Ты что, один на льду? — Ты сам не сгруппировался, — огрызнулся брюнет. — Вон отсюда, — прошипел Ландо. — Чтобы я тебя больше не видел. В пятницу пришел массивный парень, похожий на борца, с бычьей шеей и тяжелым взглядом. Ландо решил попробовать с ним выброс — элемент, который требовал абсолютного доверия и синхронности. Тот разогнал его, вложил грубую, неконтролируемую силу… и Ландо улетел. Слишком далеко, слишком высоко, потеряв ось вращения в воздухе. Паника накрыла его ледяной волной. Он приземлился на две ноги, едва не упав носом в лед, проехав потом еще на коленях пару метров. — Ты почему так сильно меня выкидываешь?! — закричал он на него, с трудом поднимаясь. Его трясло. — Ты что, хочешь меня убить? Ты должен чувствовать инерцию! Ты должен чувствовать меня! Я не снаряд для метания! Парень посмотрел на него исподлобья и молча отправился в раздевалку. В еще один вторник пришел опытный парник, спокойный, как удав. Ветеран сборной. Он делал все правильно. Технично. Чисто. Поднял Ландо в высокую поддержку на одной руке, держал крепко, как скала. Ландо парил над льдом, в безопасности. Но когда он посмотрел ему в глаза, он увидел там… ничего. Там не было того обожания, той щенячьей преданности, к которой Ландо привык за столько лет. Там не было Оскара, который смотрел на него как на божество, как на центр своей вселенной. Этот парень просто выполнял свою работу. Это ощущалось чужеродно. Неправильно. Ландо почувствовал себя бесконечно одиноким там, наверху. Холод арены пробрал его до костей. Он спрыгнул с поддержки раньше времени, едва не сбив партнера с ног. — Убирайся, — прошептал Ландо, тяжело дыша, опираясь руками о колени. — Просто уйди. Пожалуйста. Ландо бесился. Он швырял перчатки на лед, бил бортики кулаками до крови, сбивая костяшки, матерился так, что тренеры краснели и отворачивались, делая вид, что не слышат. Он пробовал высоких и низких, сильных и гибких. Но никто, никто не подходил. Проблема была не в них. Они определенно были хорошими фигуристами. Проблема была в том, что его тело, его мышцы, его инстинкты — все было «заточено» под Оскара. Это была мышечная память, ставшая проклятием, вирусом, от которого не было вакцины. Он привык к росту Оскара — идеальному, чтобы положить руку ему на плечо и чувствовать себя как за каменной стеной. Он привык к силе его рук — уверенной, но нежной, которая давала ощущение полной безопасности, даже когда летишь вниз головой. Он привык к тому, как Оскар дышал с ним в унисон, предугадывая каждое движение за долю секунды до того, как Ландо сам о нем подумает. Оскар был продолжением его самого. Оскар был его гравитацией. Его землей. Без него Ландо чувствовал себя космонавтом, у которого перерезали трос в открытом космосе. Он барахтался в невесомости, падал, терял равновесие, задыхался без кислорода, которым был для него Оскар. Он чувствовал себя инвалидом, у которого отобрали костыли и заставили бежать марафон по битому стеклу. Вечерами он сидел в своей пустой, холодной квартире, не включая свет. Пил дешевое пиво, не чувствуя вкуса, смотрел в белую стену, на которой раньше висели их общие фото. Теперь там были только светлые квадраты на обоях — следы отсутствия неотъемлемой части Ландо. Гордость — страшная штука. Она жгла горло похлеще любого алкоголя. Она сжимала горло удавкой, не давая вдохнуть. Он не звонил. Не писал. Он даже удалил чат, чтобы не видеть проклятый статус «был в сети», который сводил его с ума. «Ничего, — думал он, сжимая банку так, что алюминий хрустел. — Он приползет. Он же любит меня. Жить без меня не может. Пострадает, поплачет в подушку, поймет, что никому больше не нужен такой скучный, правильный и сложный, и вернется. И тогда я его прощу. Может быть. Я позволю ему вернуться, я даже не буду его сильно ругать». Но телефон молчал. Черный экран не загорался ни разу за все это время. И эта тишина была громче любых оваций, страшнее любого свиста трибун. Это была тишина конца. Тишина, в которой Ландо медленно сходил с ума.

***

Звук лезвия, врезающегося в свежий, еще не раскатанный лед, в пустом зале напоминал треск разрываемой ткани. В шесть утра тренировочная база на окраине Торонто больше походила на заброшенный промышленный склад, чем на кузницу олимпийских кадров. Под высоким жестяным потолком натужно гудели лампы, выплевывая на лед пятна болезненно-желтого света. Здесь пахло старой пылью, годами скапливающейся на вентиляционных трубах, дешевым кофе из автомата в вестибюле и той специфической, сырой затхлостью, которая бывает в помещениях, где никогда не открывают окна. Оскар был на льду один. Он катался не ради удовольствия. И уж точно не ради программы. Он катался, чтобы не думать. Чтобы заглушить тот бесконечный, ноющий гул в голове, который начинался, стоило ему остановиться. Его движения были механическими, отточенными до совершенства, но лишенными жизни. Идеальные дуги, безупречная техника, чистота скольжения, которой позавидовал бы любой — и полная пустота внутри. В его катании словно больше не было души. Но в нем не было и боли. Не было даже злости. Он был просто куклой, которую кто-то завел ключом и забыл выключить. Оскар резал лед коньками, оставляя глубокие, агрессивные шрамы, словно пытался вырезать из памяти все, что было связано с прошлым, с Ландо, с той жизнью, которая закончилась в номере отеля. Оскар закончил вращение в либела, резко затормозив в самом центре катка. Ледяная крошка брызнула из-под лезвий, сверкая в холодном свете ламп, как рассыпанные алмазы. В тишине раздался звук. Хлоп. Хлоп. Хлоп. Медленные, ритмичные аплодисменты, которые эхом отлетели от пустых трибун. Оскар медленно обернулся, вытирая пот со лба тыльной стороной ладони. Его дыхание вырывалось облачками пара. У бортика, лениво опираясь локтями на пластик, стоял парень. Он выглядел так, словно перепутал этот пропахший потом спортивный комплекс с подиумом Парижской недели моды или закрытым клубом в Монте-Карло. На нем было бежевое кашемировое пальто, которое идеально подчеркивало стройную фигуру. Идеально уложенные, густые каштановые волосы, ни одна прядь не выбилась, несмотря на ветер снаружи. Шарф, небрежно, но с тем самым врожденным, убийственным шиком наброшенный на шею. Оскар узнал его. Кончено же. Это был никто иной, как Шарль Леклер. Принц Монако на льду. Золотой мальчик Европы. Одиночник, известный своей грацией, капризами, громкими скандалами с судьями и тем, что менял тренеров чаще, чем обычные люди меняют носки. Человек-легенда и человек-проблема в одном флаконе. — Браво, — произнес нежданный гость. В голосе с легким, тягучим французским акцентом было столько яда и вселенской скуки, что можно было отравить половину Торонто. Он смотрел на Оскара сверху вниз, хотя стоял на полу, а Оскар на льду. — Технически — сносно. Даже, пожалуй, неплохо. Но эмоционально — уровень камня. Ты так собираешься мстить Норрису? Замораживая зрителей насмерть своим равнодушием? Или ты решил сменить профиль и стать водителем ледозаливочной машины? У тебя такое же выражение лица. Оскар медленно, не торопясь, подъехал к бортику. Ему было все равно. Он смотрел на Шарля, как на назойливое насекомое, залетевшее на лед и жужжащее над ухом. — Тебе заняться нечем, Леклер? — холодно бросил он, даже не пытаясь изобразить вежливость. — Или в Монако закончился лед? Слишком жарко для твоей нежной натуры? Шарль лениво пожал плечами, дорогая ткань пальто мягко зашуршала. — В Монако скучно, — ответил он, разглядывая Оскара своими невозможными зелеными глазами. — И там нет достойных для меня партнеров. Все либо слишком слабые, либо слишком скучные, либо слишком… уродливые. Поэтому я решил… расширить горизонты. Одиночное катание стало таким предсказуемым. Я выиграл всё, что мог. Теперь хочу попробовать что-то новое. Например, парное. Оскар фыркнул. — Ты? В парном? — он смерил тонкую, изящную фигуру Шарля скептическим взглядом, в котором читалось откровенное сомнение. — Не смеши меня. Ты же эгоист, Леклер. Ты привык быть центром вселенной на льду. В паре так не работает. Здесь нет «я», есть только «мы». А ты не умеешь делиться пространством. Более того, ты слишком мягкий для поддержек. Тебя сломают на первой же подкрутке. Ты рассыпешься, как фарфоровая кукла. Шарль улыбнулся хищной, совершенно не вяжущейся с его ангельской внешностью, улыбкой. — Мягкий? — переспросил он с опасной усмешкой. — Ты так уверен, mon ami? Шарль медленно, демонстративно снял пальто, аккуратно, словно величайшую драгоценность, перекинув его через бортик. Снял шарф. Под верхней одеждой оказалась облегающая черная водолазка, которая подчеркивала каждую линию его тела, каждый мускул, и узкие тренировочные брюки. Он не стал тратить время чтобы надеть коньки, потому что уже был в них. Оскар этого сразу не заметил даже. Шарль одним легким, кошачьим движением, перемахнул через борт, оказываясь на льду. Без разминки. Без подготовки. Прямо вот так с улицы. Он оттолкнулся. И Оскар невольно замер, забыв, как дышать. То, как Леклер двигался, было… завораживающе. Его катание выглядело словно скольжение по поверхности воды. В отличие от мощного, силового, агрессивного стиля Оскара, Шарль словно даже не касался льда. Он плыл над ним. Его лезвия не скрежетали, они шептали. Шарль сделал несколько широких, плавных шагов, набирая скорость, затем вдруг, без всякого предупреждения, зашел на прыжок. Это был тройной лутц — прыжок, который не прощает ошибок. Шарль исполнил его с такой пугающей легкостью, словно гравитация для него была лишь условностью. Он взмыл в воздух, скручиваясь в тугую, идеальную спираль, завис в верхней точке и приземлился так мягко, что лед под ним даже не хрустнул. Выезд был длинным, бесконечным, с идеально прямой спиной и гордо вздернутым подбородком. Он владел своим телом так, как виртуоз владеет скрипкой Страдивари. Но он не остановился на этом. Он продолжил движение, переходя в сложную дорожку шагов. Коньки вычерчивали на льду замысловатые узоры, корпус изгибался, следуя за ним. Он проехал мимо Оскара в глубоком, невероятно низком кораблике, выгнувшись назад почти параллельно льду, демонстрируя гибкость, которой позавидовала бы любая партнерша. Волосы разметались, глаза горели азартом. Он сделал резкий разворот, подняв фонтан снега, и замер в сантиметрах от Оскара. Его дыхание было ровным, спокойным, ни единого намека на одышку. — Ну как? — спросил, глядя Оскару прямо в глаза. — Все еще мягкий? Или ты увидел то, что тебе нужно? Оскар смотрел на него, не в силах отвести взгляд. Он был профессионалом, и видел не просто красивую картинку. Он видел линии. Идеальные, чистые линии, которые, как пазл, подходили к его собственным. Оскар был скалой, фундаментом, землей. А Шарль был водой, ветром, огнем — стихией, которая могла принять любую форму, заполнить любую пустоту. Оскар был силой, а Шарль — чистой грацией. Вместе они могли бы стать… чем-то страшным. — Я умею всё, mon cher, если мне это нужно, — вкрадчиво произнес Шарль, видя произведенный эффект. Он знал, что хорош. Он также знал, что Оскар это видит. — А мне нужно золото. Мне нужен кто-то, кто будет меня держать, молчать и делать свою работу. Я слышал, ты в этом мастер — быть удобной подставкой для чужого эго. Норрис тобой неплохо пользовался, не так ли? Эти слова ударили больнее, чем ожидал Оскар. Он сжал кулаки так, что кожа на перчатках скрипнула. Ярость поднялась внутри, пробивая корку льда, в которую он себя заковал. — Уходи, пока я не переехал тебя коньком, — прорычал, делая шаг вперед. — Убирайся к черту со своими фокусами. Шарль рассмеялся. Смех был звонким, но отнюдь не веселым. — О, вот и эмоции! — он хлопнул в ладоши. — Видишь, там внутри что-то есть, под этим льдом. Ты живой, Пиастри! Я знал это. Слушай меня внимательно. Мой агент уже договорился с Федерацией. Я здесь. У меня есть бюджет, который тебе и не снился, у меня есть техника, и у меня есть дьявольское, неутолимое желание позлить этот мир. А ты… ну, ты выглядишь как человек, которому нужно доказать своему бывшему напарнику, что он идиот. Шарль наклонился ближе, его лицо оказалось совсем рядом. — Мы можем быть полезны друг другу. Я получу партнера, который не уронит, потому что он слишком горд для ошибок. А ты получишь возможность смотреть на Норриса с пьедестала. Ну и… — Шарль на секунду отвел взгляд куда-то в сторону пустых трибун, его голос стал тише, почти уязвимым, потеряв свой лоск. — В общем, мне нужно быть здесь. В Канаде. У меня есть на то свои причины. Оскар долго смотрел на него, изучая. Он видел перед собой высокомерного, избалованного засранца, привыкшего получать все, что хочет. Но он также видел в глазах Шарля ту же сталь, одержимость и пугающую пустоту, что и в себе. Они были двумя одиночками, выброшенными на берег после кораблекрушения. Оскар уверен, что на льду они смотрелись бы просто убийственно. Это был бы союз, заключенный в аду, но он мог бы сработать. — Никаких «друзей», — жестко сказал Оскар, ставя условие. — Только работа. Лед и тренировки. — Боже упаси, — фыркнул Шарль, брезгливо отряхивая невидимую пылинку с рукава водолазки. — Мне не нужны друзья. Это утомляет и отвлекает. Мне нужны медали. Он протянул руку. Тонкую, изящную руку артиста, которая только что творила магию на льду. — Завтра в восемь утра. Не опаздывай. Я ненавижу ждать. Оскар посмотрел на протянутую руку. На Шарля. Потом, после паузы, которая казалась длилась вечность, стянул свою рабочую перчатку и пожал её. Ладонь Шарля была прохладной и сухой. — Я прихожу в семь, Леклер. Привыкай. Шарль ухмыльнулся — победно и нагло. А потом развернулся на каблуках, подхватил свое пальто и направился к выходу, даже не оглядываясь, оставляя за собой шлейф дорогого парфюма, который еще долго будет висеть в воздухе катка, смешиваясь с запахом льда. Оскар смотрел в спину удаляющемуся монегаску. Глубоко внутри, под слоями намерзшего льда и мертвой золы, начало пульсировать что-то чужеродное. Это не имело отношения к надежде. Это был азарт. Дикий азарт.

***

Вечерний интерьер гостиной Ландо не отличался от предыдущих тридцати суток: выключенный свет, спертый запах остывшего фаст-фуда и тяжелая, мертвая тишина, которую не мог заглушить даже бормочущий плазменный телевизор. Ландо лежал на диване, бездумно скролля ленту новостей. Большой палец на автопилоте прокручивал ленту новостей. Пиксели сливались в цветную кашу: он не фиксировал ни картинок, ни смысла текста. «Еще день, — как мантру убеждал он себя, прокусывая губу до солоноватого вкуса крови. — Он остынет. Он вернется. Куда денется-то?» Вдруг палец дрогнул и замер. На экране всплыло уведомление. Красный флажок «Breaking News». Ландо часто заморгал, пытаясь сфокусировать зрение. Черные буквы собрались в слова, и смысл ударил в мозг мгновенно, как разряд молнии.

«СЕНСАЦИЯ ГОДА: ШАРЛЬ ЛЕКЛЕР МЕНЯЕТ ФЛАГ! ПРИНЦ МОНАКО ВСТАЕТ В ПАРУ С НЕВЕРОЯТНО ТАЛАНТЛИВЫМ ОСКАРОМ ПИАСТРИ!»

Ниже была фотография. Папарацци поймали их вместе на ледовой тренировочной арене. Шарль Леклер — в своем безупречном пальто, с задранным подбородком, смотрит в камеру так, словно весь мир — его подданные. И Оскар. Оскар стоит рядом, засунув руки в карманы, спокойный, холодный, как айсберг. Они выглядели… пугающе хорошо. Как два хищника, вышедшие на охоту. Гладкий корпус телефона выскользнул из онемевших пальцев Ландо и с сухим стуком ударился о пол. Защитное стекло пошло густой паутиной трещин, исказив лицо Шарля на осколки, но его издевательскую ухмылку всё равно было видно. Ландо медленно сел. Кажется, его начинало трясти. — С ним? — прошептал чужим, хриплым голосом. — С Леклером? Грудную клетку стянуло жестким обручем,будто кислород перестал поступать в легкие. Это было в тысячу раз хуже банального предательства. Это было изощренное, садистское уничтожение. Оскар не просто выбрал «кого-то». Он выбрал абсолютный антипод Ландо. Выбрал того самого парня, чье имя Ландо ненавидел слышать в новостях, кому завидовал и кого втайне боялся до дрожи в коленях. Он выбрал Принца. Ландо подорвался с дивана, коленом сметя тяжелый журнальный столик. Пустые бутылки с грохотом раскатились по полу. — С этим напыщенным павлином?! — заорал он, срывая голосовые связки, выплевывая слова в пустую темноту, обращаясь к призраку Оскара, который был теперь так катастрофически далеко. — Ты совсем свихнулся?! Ты что творишь, Пиастри?! Схватив диванную подушку, он с яростным криком впечатал её в экран телевизора. В ту же секунду его накрыло жестоким, отрезвляющим осознанием. Оскар не играет. Он не пытается вызвать ревность. Он не сидит с телефоном в руке, ожидая, когда Ландо приползет на коленях. Он ушел. По-настоящему ушел. Колени Ландо стали ватными, он тяжело осел на пол прямо среди раскатившихся бутылок, судорожно обхватив голову руками. — За что? — прошептал в тишину, чувствуя, как на глаза наворачиваются злые, беспомощные слезы. — Что я такого сделал? Я же просто сказал правду… Я же просто не хотел врать… За что ты так со мной, Оск? Он сидел на полу в своей пустой квартире и искренне, до боли в сердце, не понимал, почему мир, который всегда вращался вокруг него, вдруг остановился и выбросил его на обочину.