Kiss & Cry: Нет никого кроме нас

Семь утра в Торонто — это то самое тяжелое, промозглое время суток, когда мегаполис еще толком не проснулся, но уже недовольно ворочается под серым, влажным одеялом тумана. Тренировочный каток в этот ранний час больше всего напоминал бетонный склеп: гулкая, бьющая по ушам тишина, многократное эхо от каждого шага и въедливый, пробирающий до самых костей холод. Он не просто дежурно разминался перед прокатом, а методично и хладнокровно истязал себя. Оскар наматывал круги по периметру арены, максимально низко сидя в коленях, заставляя натренированные мышцы бедер гореть огнем. Ему жизненно необходима была эта боль — простая, биологически понятная, телесная. Она надежно заглушала фоновый, непрекращающийся гул в голове. Она вытесняла липкие мысли о том, что он вообще делает здесь, в этой вымороженной коробке, один, без привычного партнера, без ясной цели, с зияющей дырой в груди размером с этот самый каток. Лезвия его коньков врезались в жесткий лед с глухим, агрессивным хрустом. Оскар резал поверхность, оставляя глубокие, рваные шрамы на свежей заливке, словно вслепую писал на льду бесконечное письмо, которое никто и никогда не прочитает. Он был тотально сосредоточен, мрачен и наглухо закрыт на все внутренние замки. Ровно в 7:00, секунда в секунду, тяжелая створка входной двери с грохотом распахнулась. Оскар даже не повернул головы, упрямо продолжая вычерчивать сложную дугу, но спиной безошибочно почувствовал, как мгновенно изменилась плотность атмосферы на льду. Леклер вошел так, словно ступал не по изрезанным резиновым коврикам канадского спортивного комплекса, а по красной ковровой дорожке в Каннах. На нем была объемная черная парка, которая явно стоила целое состояние: она выглядела слишком модной, вычурной и неуместной для утренней пахоты на льду. Он небрежно перекинул через плечо кожаную спортивную сумку и остановился, оглядывая пустые трибуны с выражением брезгливого, почти туристического любопытства. Он не торопился. О, нет. Спешка — это удел тех, кто боится опоздать и лишиться места. Шарль Леклер, судя по его осанке, искренне считал, что время начинает свой ход только в тот момент, когда он сам этого захочет. Пройдя к скамейке, шаркая тяжелыми дорогими ботинками, он сбросил сумку на сиденье и медленно, с показательным, театральным вздохом, опустился рядом. Поежился, пряча покрасневший нос в высокий воротник. — В этом ангаре можно хранить трупы, — громко, так, чтобы акустика донесла слова до Оскара на другом конце катка, произнес он. Его голос с мягким французским акцентом звучал в пустом зале максимально инородно. — Почему здесь так невыносимо холодно? У вас что, местная национальная традиция — замораживать людей заживо? Или бюджет Федерации на отопление закончился в первый же месяц сезона? Оскар резко затормозил в дальнем конце катка, подняв высокую волну снежной пыли. Он выпрямился, кожей чувствуя, как горячий пот стекает по позвоночнику под термобельем, и посмотрел на Шарля тяжелым, сканирующим взглядом: эта откровенная театральность, этот пафос и показная медлительность были не более чем наспех выстроенной броней. Леклер нервничал. Он оказался в чужой стране, на чужом льду, и теперь натягивал на себя маску высокомерия, чтобы скрыть мандраж. Оскар всё прекрасно понял, но решил не бить по этой защите. — Лед залит, Леклер, — бросил он хриплым от долгого молчания голосом. — Время идет. — Я пришел побеждать, mon cher, а не страдать от пневмонии, — он улыбнулся одними уголками рта, не обнажая зубов. — А для настоящего искусства всегда нужен базовый комфорт. Он начал переобуваться. Этот бытовой процесс мгновенно превратился в целый ритуал, в спектакль одного актера, где единственным зрителем выступал Оскар. Шарль колдовал над каждым шнурком с такой дотошной тщательностью, будто от симметрии узлов зависела судьба мира: поправлял кожаный язычок ботинка, разглаживал несуществующие складки, затягивал петли, морщился, недовольно цокал языком и начинал шнуровку заново, добиваясь какого-то своего, недостижимого совершенства. Когда он наконец закончил с коньками, Оскар уже готов был выдохнуть с облегчением, но тут из недр дизайнерской сумки появилось маленькое складное зеркальце. Оскар стиснул зубы так крепко, что желваки заходили ходуном. Он мастерски упаковал свое раздражение на самое дно, продолжая стоять на льду неподвижной скалой. Леклер с невозмутимым видом проверял прическу, поправляя идеально уложенную прядь, которая и без того казалась приклеенной намертво. А затем, словно этого издевательства было мало, он неспешно достал гигиеническую помаду и прошелся по губам, глядя на свое отражение с нескрываемым удовольствием. Это выглядело как сюрреализм. Это было изощренным издевательством над самой сутью их работы, звонким плевком в лицо строгой спортивной дисциплине. Оскар лишь молча наблюдал за этим перформансом, давая партнеру время собрать себя в кучу. — Ты издеваешься? — не выдержал наконец Оскар, тяжелыми толчками подъезжая вплотную к бортику, когда лимит терпения иссяк. Шарль с сухим щелчком захлопнул зеркальце. — Я готов, — объявил он, плавно вставая. Он скинул парку, оставшись в облегающем черном тренировочном костюме, который безжалостно подчеркивал каждую линию его худого, но жилистого, натренированного тела. Лениво перешагнул через высокий борт, и Оскар с глухим раздражением отметил про себя, что даже это простое, техническое движение вышло у него с какой-то врожденной, бесячей кошачьей грацией. Но стоило им начать совместное движение, как вся внешняя магия мгновенно исчезла, уступив место хаосу. Они попробовали сделать один разминочный круг вместе — простое скольжение, набор базовых шагов, чтобы хотя бы нащупать баланс и почувствовать габариты друг друга. Вот тут начался ад. Шарль был одиночником до мозга костей. Он привык отвечать только за себя, за свой собственный мышечный корсет, за свою бешеную скорость. Он привык, что всё пространство льда принадлежит только ему. Привык сам диктовать траекторию, угол наклона и силу толчка. Он был эгоистом высшей пробы. Слишком быстрым, слишком резким, слишком… неконтролируемым. На дорожках шагов он постоянно вырывался вперед, ломая синхронность, словно его тело на биологическом уровне не могло подстроиться под чужой, более размеренный, силовой и вдумчивый ритм Оскара. Он «убегал», ускользал, как жидкая ртуть сквозь плотно сжатые пальцы. Оскар, десятилетиями привыкший быть надежной базой, монолитным фундаментом, тем, кто задает темп и держит геометрию пары, чувствовал себя так, словно пытается голыми руками удержать на поводке дикого гепарда. — Леклер, тормози! — рявкнул Оскар, когда Шарль в очередной, десятый раз улетел на полкруга вперед после твизла, увлекшись вращением и начисто забыв о существовании партнера на льду. Оскар рванул за ним, догнал в три мощных толчка, резко развернулся, опасно подрезая его траекторию и преграждая путь своим широким корпусом. Шарлю пришлось экстренно тормозить. — Мы пара! — прорычал Оскар, тяжело глядя в удивленные, широко распахнутые глаза партнера. — Пара, черт возьми! Не два одиночника, которые случайно встретились на массовом катании! Я не маньяк и не планирую тебя сожрать. Держись рядом! Чувствуй меня! Смотри на меня, а не на свое отражение в защитном пластике бортика! Шарль закатил глаза так выразительно и картинно, что одно это мимическое движение заслуживало отдельной олимпийской медали за театральный артистизм. — Ты слишком медленный, — фыркнул он, брезгливо отряхивая с рукава водолазки несуществующую ледяную крошку. — Ты неповоротливый и тяжелый. Догоняй, Пьястри. Я не собираюсь ползти по льду, как сонная черепаха, только потому, что ты привык возить на себе мешок с картошкой. У меня другой темп. Я летаю над льдом, а не ползаю по нему. Упоминание Ландо — хоть и тонко завуалированное, но бьющее точно в цель — резануло по натянутым нервам. Оскар с силой сжал челюсти. В груди образовался плотный, горячий ком. Та боль, которую он так старательно и методично морозил всё утро, вдруг прорвалась наружу токсичной волной глухой ярости. Он сделал жесткий шаг вперед, нависая над Шарлем, бесцеремонно вторгаясь в его оберегаемое личное пространство. — Пиастри, — процедил он сквозь зубы: голос упал до опасного, вибрирующего шепота. — Моя фамилия — Пиастри. Если ты еще раз, хотя бы намеком, назовешь моего бывшего партнера, я уроню тебя с поддержки. Случайно. С самой верхней, пиковой точки. И поверь мне на слово, Леклер, лед здесь очень и очень твердый. Шарль не отшатнулся. Наоборот, он лишь чуть подался вперед, дерзко вскинув подбородок. В его глазах мгновенно загорелся азарт — злой, веселый, граничащий с безумием огонек человека, которому скучно жить без риска. Он с готовностью принял вызов. — Попробуй, — прошептал он в ответ, не мигая глядя прямо в темные, тяжелые глаза Оскара. — Но имей в виду: я падаю очень красиво. И могу легко потянуть тебя за собой на дно. Они продолжили. Это была уже не рутинная тренировка. Это была полноценная, бескомпромиссная дуэль на льду, менуэт на остро заточенных ножах. Шарль язвил каждым своим движением, намеренно провоцировал, добавлял лишние взмахи руками, ломал дуги. Оскар отвечал ему ледяным молчанием и жесткой силовой хваткой. Его пальцы сжимали ладонь Шарля чуть сильнее, чем требовала техника, на грани боли, доходчиво напоминая, кто именно здесь держит контроль. Они сталкивались характерами лоб в лоб, высекая такие искры, от которых, казалось, плавился многосантиметровый лед под ногами. Но потом… Они зашли на сложнейшее параллельное вращение. Встали рядом, на строго выверенном расстоянии вытянутой руки. Одновременно оттолкнулись. Вдруг что-то щелкнуло. Они попали в один общий ритм. Совершенно не сговариваясь. Их лезвия синхронно, миллиметр в миллиметр взрезали лед с одинаковым, сочным звуком. Сбившееся дыхание выровнялось, превратившись в один такт на двоих. Центробежная сила мощно подхватила их, и укорененная мощь Оскара вдруг идеально, как детали сложного пазла, сплелась с текучей грацией Шарля, создав тот самый уникальный баланс, который другие пары безуспешно ищут годами. Это выглядело пугающе. Это выглядело красиво до дрожи в позвоночнике. Это выглядело как смертоносное оружие. Шарль тоже кожей почувствовал этот сдвиг. Плавно выходя из вращения, его взгляд встретился со взглядом Оскара. На какую-то долю секунды спасительная маска высокомерия полностью спала. В его зеленых глазах бесследно исчезла насмешка. Там осталось только искреннее удивление и холодный азарт хищника, который наконец-то нашел себе достойного, равного соперника. Главный тренер, незаметно стоявший у бортика с кружкой давно остывшего кофе, забыл сделать глоток. Он смотрел на них, не отрываясь, боясь даже моргнуть, чтобы не разрушить момент. Молча наблюдал, как прямо на его глазах, в муках притирки, бесконечных спорах и взаимной неприязни, рождается идеальный монстр, который будет способен сожрать этот спортивный мир целиком. Верхние, дальние ряды трибун тренировочного катка глубоко тонули в густом полумраке. Обычный зритель или журналист сюда никогда не добирался, но Ландо слишком хорошо знал это место. Раньше он прятался здесь вместе с Оскаром, чтобы украсть быстрый, скомканный поцелуй между изматывающими тренировками. Теперь он находился здесь совершенно один. Ландо сидел, до боли в позвоночнике вжавшись в жесткое пластиковое кресло, натянув капюшон безразмерной серой худи на самый нос, так, что в темноте видны были только блестящие глаза. Он был до одури похож на вора, который маниакально вернулся на место своего преступления, не в силах побороть извращенное желание проверить, не оставил ли он там случайных улик. Или на неприкаянного призрака, который не может покинуть дом, где когда-то был счастлив. У него по расписанию стояла своя тренировка — в другом, соседнем зале, светлом и теплом, с именитым модным хореографом из Европы, который за огромный гонорар обещал поставить ему «гениальный» сольный номер для грядущего ледового шоу. Но Ландо не выдержал этого давления. Он банально сбежал. Сказал, что ему срочно нужно в туалет, и, трусливо петляя по техническим коридорам, пришел сюда. Оправдывая себя тем, что хочет «просто посмотреть». «Просто убедиться, что они феерично облажаются, — твердил он сам себе, с остервенением, до выступающей крови кусая заусенец на указательном пальце. — Убедиться, что этот расфуфыренный павлин Леклер не сможет даже проехать по прямой, не навернувшись. Что Оскар наконец поймет, какую чудовищную, непростительную ошибку совершил, променяв меня на эту бестолковую куклу». Он неотрывно смотрел вниз, на раскатанный лед, его влажные руки, спрятанные глубоко в карманы худи, сжимались в кулаки до боли. Шарль Леклер был дьявольски красив. Это мысленное признание далось Ландо с огромным трудом, словно он заживо проглотил кусок битого стекла. Шарль был невыносимо красив на льду. Его выверенные линии были графичными, позы — скульптурно законченными, каждое мимолетное движение — как мазок кисти талантливого художника-классика. Он не просто катался, он писал визуальную поэму своим телом, и в этой сложной поэме не было ни одного лишнего слова, ни одной фальшивой ноты. У него были длинные, музыкальные руки, пугающе гибкая спина и та врожденная, аристократичная, ленивая грация, которой у Ландо — взрывного, дерганого, угловатого в своей энергии — никогда не было и быть не могло. Ландо с высоты трибун видел, как Оскар плавно подъехал к Шарлю. Как он уверенно, по-хозяйски жестко положил руки ему на талию, готовясь к поддержке. Внутри у Ландо всё мгновенно скрутило тугим, болезненным узлом. К пересохшему горлу горьким комом подступила желчь. «Это мое место, сука! — мысленно, срывая внутренний голос, заорал он в пустоту арены. — Ты не имеешь права трогать его так! Это мои руки должны быть там!» Удушающая тошнота накрыла его с головой, перекрывая кислород. Ему до дрожи в ногах хотелось спрыгнуть вниз, перемахнуть через пластиковый борт, выбежать на лед в одних кроссовках и с силой оттолкнуть этого расфуфыренного монегаска, разбить в кровь его идеальный нос, навсегда стереть эту самодовольную ухмылку с лица. Хотелось ударить Оскара. Хотелось ударить самого себя. Но затем он пригляделся внимательнее. Оскар держал Шарля… совершенно иначе. Не так, как он годами держал Ландо. В этом выверенном хвате не было той интимной, теплой, обволакивающей нежности, от которой у Ландо раньше предательски подкашивались колени. Оскар не поглаживал большим пальцем напряженный бок партнера. Он не наклонялся к его лицу ближе, чем того требовал номер. Это был сухой хват профессионала. Техничный. Холодный. Безусловно надежный, но абсолютно безжизненный. Между их телами гулял воздух. Сантиметры ледяной, непреодолимой пустоты. Это наблюдение немного, на жалкую долю процента, успокоило паникующего Ландо. Он шумно выдохнул, чувствуя, как слегка ослабевает режущий спазм в животе. «Ха, никакой химии, — подумал он с долей ядовитого злорадства.— Просто работа. Они даже не смотрят друг на друга, как смотрели мы». Но тут Шарль, выходя из элемента, что-то сказал. Оскар, который только что был мрачнее грозовой тучи, вдруг коротко фыркнул и ухмыльнулся. Лишь одним уголком губ, мимолетно, но это была настоящая улыбка. Ландо сжал железные перила так сильно, что пластиковая обшивка жалобно скрипнула в тишине. «Ты не улыбался мне так давно, — подумал он с накатывающей, беспросветной горечью. — Ты удалил меня, стер, а ему улыбаешься? Ему?! Чужаку?!» Он резко, как от удара током, встал, задев коленом спинку переднего кресла. Глухой удар отдался тупой болью в коленной чашечке, но Ландо даже не поморщился. Он стоял в темноте трибун, тяжело дыша через рот, и с нарастающим ужасом прислушивался к собственному организму. Его сердце колотилось в горле не от злости. Его влажные руки дрожали в карманах не от сквозняка. Это была ревность. Собственническая, разъедающая внутренности ревность. Но к кому конкретно? К новому партнеру по льду? К лучшему другу, которого он знал с самых пеленок? Или… к мужчине, который мог бы быть его, принадлежать только ему, если бы Ландо хоть раз, хоть на одну короткую секунду перестал играть в трусливую игру «я натурал, а это просто мой бро»? Эта мысль ударила его под дых, полностью выбивая остатки кислорода из легких. Он вдруг с кристальной ясностью вспомнил, как Оскар смотрел на него в том полутемном номере миланского отеля. С обнаженной любовью. С отчаянной надеждой. А он просто, как последний идиот, рассмеялся ему в лицо. Ландо провел трясущейся рукой по лицу, стирая выступивший холодный пот. В голове творился тотальный хаос. Он злился на Оскара за его уход, злился на Шарля за то, что тот так легко и грациозно занял его место, но больше всего на свете он был напуган тем, что, возможно, Оскар тогда был абсолютно прав. «Нет, это бред, — прошептал он сам себе, шаг за шагом отступая к спасительному выходу в коридор. — Это просто привычка. Просто ущемленное эго. Я не гей. Я биологически не могу ревновать его так». Но ноги, которые несли его прочь с темной трибуны, предательски, мелко дрожали, а в груди, там, где раньше монолитом стояла уверенность в своей правоте, теперь стремительно рос липкий, холодный страх безвозвратной потери. Страх, что он потерял не просто удобного партнера для поддержек, а единственного человека, который делал его целым. Прошло два месяца. Два долгих месяца бесконечной, изматывающей нервы притирки, тихих скандалов в раздевалках, сломанных об лед надежд и неожиданных, спортивных прорывов. Очередная тренировка фигуристов подходила к своему логическому завершению. Обычно в это утреннее время они быстро, почти панически собирали свои вещи: хватали сумки, натягивали чехлы, забирали воду и уходили, поскорее освобождая лед для «этих грубых варваров», как, брезгливо морща аристократичный нос, называл местных хоккеистов Шарль. Он всегда оказывался первым у стеклянной двери, спеша укрыть свои дорогие кашемировые костюмы и тонкую душевную организацию от запаха пота, резины и грубой мужской силы. Но сегодня Шарль почему-то… откровенно медлил. Он плавно подъехал к бортику, где по другую сторону уже стоял Оскар, успевший надеть защитные чехлы на лезвия. Леклер выглядел странно рассеянным и слегка нервным, что было ему совершенно не свойственно. Он задумчиво теребил манжет своей черной водолазки, накручивая эластичную ткань на указательный палец. — Ой, — картинно, с излишним драматизмом вздохнул Шарль, тяжело садясь прямо на лед у самого выхода. — У меня шнурок развязался… И чехол что-то заело… Подожди меня, mon ami. Оскар посмотрел на него сверху вниз с нескрываемым подозрением. Толстые шнурки у Шарля были в идеальном порядке, намертво затянуты двойным, профессиональным узлом. Пластиковые чехлы лежали рядом абсолютно исправные и готовые к использованию. — Леклер, мы закончили десять минут назад, — сказал Оскар ровным, уставшим голосом. — Вставай. Сейчас сюда вывалятся эти здоровые лоси в экипировке, и от нас с тобой мокрого места не останется. — Ну подожди! — капризно протянул Шарль, для вида начиная бессмысленно копошиться с левым коньком, распуская идеальную, симметричную шнуровку. — Я не могу идти по коридору в плохо зашнурованном коньке. Я же упаду и разобью свое чудесное личико. Ты этого хочешь? В этот самый момент массивные, тяжелые двери в дальнем конце катка распахнулись с таким грохотом, от которого, казалось, содрогнулись бетонные стены стадиона. На лед гурьбой вывалилась хоккейная сборная. Шум, громкий гам, плотный запах тестостерона и чистой спортивной агрессии. Грохот десятков клюшек об лед, жесткие, отрывистые выкрики, свист. Они мгновенно заполнили пространство собой, грубо вытесняя изящество фигурного катания силой. Во главе этой орущей орды, уверенно разрезая лед мощными, широкими толчками, ехал он. Макс Ферстаппен. Бессменный капитан. Восходящая звезда НХЛ. Легенда арены, которую либо безоговорочно боготворили, либо люто ненавидели. Он был огромным, закованным в полную, тяжелую экипировку, в шлеме, скрывающем половину лица, но безошибочно узнаваемым по манере двигаться — как тяжелый бронированный танк, который в принципе не знает, где находятся тормоза. Как хищник, который на льду видит только цель и не видит препятствий. Оскар перевел внимательный взгляд на сидящего Шарля. И замер. Лицо Леклера кардинально изменилось. Привычная маска высокомерного, капризного принца, которую он, не снимая, носил 24 часа в сутки, спала на долю секунды, полностью обнажая то, что годами скрывалось под ней. Шарль неотрывно смотрел на Макса так… так, как Оскар когда-то смотрел на Ландо. В его расширившихся глазах плескалась дикая, невыносимая смесь обожания, застарелой боли, отчаяния и щенячьей, пульсирующей надежды. Он смотрел на этого грубо, потного, закованного в броню хоккеиста, как на единственное солнце, которое может его согреть или окончательно сжечь. Макс на скорости проезжал мимо. Увидев двух фигуристов, неестественно замешкавшихся у борта — две тонкие, изящные черные фигурки на фоне его огромной, шумной команды, он резко ударил по тормозам. Мощный фонтан ледяного снега взметнулся из-под его широких лезвий, с ног до головы обдав сидящего Шарля, щедро засыпав его идеальную прическу и дорогой костюм белой ледяной крошкой. — Эй, балеринки! — гаркнул Макс грубым, низким голосом, который раскатистым эхом разнесся по пустеющему катку. — Кыш со льда! Время настоящих мужиков началось. Не путайтесь под ногами, а то случайно раздавлю и не замечу. Шарль мгновенно вспыхнул. Он медленно, с достоинством поднялся на ноги, брезгливо отряхивая снег с дизайнерского черного костюма. Его глаза метали настоящие молнии, но в них не было ни капли страха перед чужими габаритами. — Imbécile, — громко, с идеальной дикцией произнес он, глядя прямо сквозь решетку шлема в глаза Макса. — Неотесанный чурбан. Тебя в детстве совершенно не учили базовым манерам, или ты родился и вырос в хлеву вместе со скотом? Макс удивленно замер. Он явно не ожидал такого прямого, жесткого отпора от хрупкой «балерины». Он коротко хмыкнул, что-то неразборчиво буркнул себе под нос, затем, с силой ударив клюшкой по льду, развернулся и уехал к своим парням, оставив Шарля стоять у бортика в гордом одиночестве. Шарль проводил его долгим, тяжелым взглядом. — Идем, — Оскар жестко схватил напарника за локоть и почти силой потащил со льда, пока эта абсурдная ситуация не вышла из-под контроля. — Пока тебя реально не раздавили. Или пока ты сам не бросился под его коньки. Шарль на удивление не сопротивлялся. Он послушно шел к выходу, слегка спотыкаясь на резиновом покрытии, все еще маниакально глядя через плечо на удаляющуюся широкую спину с номером «33». В раздевалке было тихо. Звук расстегиваемой молнии сумки для коньков прозвучал слишком громко. Оскар сидел на своей привычной скамье, методично, сантиметр за сантиметром развязывая тугие шнурки коньков. Его движения были подчеркнуто ленивыми, лицо не выражало абсолютно ничего, но мысли в голове лихорадочно работали, складывая разрозненный пазл, который он только что увидел на льду. Он искренне не хотел этого видеть. Ему было глубоко плевать на личную жизнь Леклера. Но игнорировать этот очевидный надлом, эту кричащую, оголенную одержимость в чужих глазах было физически невозможно. Шарль стоял у большого зеркала в полный рост. Он уже успел скинуть коньки и теперь яростно, почти агрессивно пытался уложить мокрые волосы, которые сильно растрепались под волной снега от Макса. Он выглядел крайне раздраженным, бледные щеки неестественно горели нездоровым румянцем — то ли от холода, то ли от унизительной публичной стычки. Леклер нервно дергал пряди, приглаживал их ладонью, снова взъерошивал, словно идеальная прическа могла вернуть ему утраченный контроль над ситуацией. — Ты себе так шею свернешь, — ровно произнес Оскар, не поднимая головы, продолжая аккуратно разматывать длинный шнурок. Шарль замер с расческой в руке. Встретился взглядом с Оскаром через отражение в зеркале. — Прости? Я не понимаю твоего австралийского бубнежа. Что ты там бормочешь себе под нос? — его голос неприкрыто сочился ядом. — На льду, — Оскар наконец поднял голову: его тяжелый, немигающий взгляд пробурил напряженную спину Шарля. — Ты смотрел на капитана хоккейной сборной так, будто он — последний стакан воды в пустыне Сахара, а ты умираешь от жажды. Еще немного, и ты бы добровольно выехал на центр льда, лег там звездой и ждал, пока он тебя переедет. Шарль резко развернулся всем корпусом. Его правильное лицо исказилось в презрительной гримасе, которую он носил как непробиваемый щит, но в глазах на секунду, всего на крошечную долю секунды, метнулась настоящая паника — паника человека, которого поймали с поличным, застали голым и абсолютно беззащитным. — Что за чушь! — фыркнул Шарль, бросая пластиковую расческу в сумку с такой силой, что та громко звякнула о стеклянный флакон с парфюмом. — Я смотрел, чтобы этот неотесанный медведь не испортил мне лезвия своими копытами! Ты видел, как он тормозит? Это варварство! У него грации меньше, чем у слона в посудной лавке! Он просто… дикарь! Грязное животное! Оскар сухо хмыкнул. Он стянул жесткий ботинок и начал разминать затекшую ступню, не сводя внимательных глаз с Шарля. — Варварство, конечно. Именно поэтому ты торчал у бортика лишние десять минут, изображая, что не можешь надеть чехлы и зашнуровать коньки. Ты, Шарль Леклер, который надевает чехлы за три секунды с закрытыми глазами одной рукой, пока другой подписывает автографы. Ты стоял там и ждал его. Шарль вспыхнул. Горячая краска залила его лицо до самых кончиков ушей, делая похожим на пойманного на лжи ребенка. Он подошел к своей скамейке, резко сел напротив Оскара и плотно скрестил руки на груди, выстраивая вокруг себя глухую защиту, баррикадируясь от этой неудобной правды. — Я не обязан перед тобой отчитываться, Пьястри! — прошипел он, специально делая раздражающее ударение на неправильном слоге, словно плюнул в лицо. — У меня банально свело икру. А Ферстаппен… он просто слишком шумный и мешает сосредоточиться. Меня раздражают такие типы. Он… он просто мусор под моими ногами. Я даже не помню, как он выглядит без шлема! — Именно поэтому ты приперся в Канаду из солнечного Монако? — Оскар наклонился вперед, опираясь локтями на колени, сокращая дистанцию до минимума. — Ради «высокого искусства»? В стране, где хоккей — это национальная религия, а мы — просто красивый разогрев перед матчем, девочки в блестках? Ты бросил яхты, казино и теплое море ради этого сырого ангара, запаха пота и возможности смотреть на него из-за бортика? Шарль вскочил как ужаленный. Он был в настоящей ярости. Его мелко трясло. — Да какое тебе вообще дело?! — заорал он, срываясь на высокие ноты. — Кто ты такой, чтобы лезть мне в душу? Сидишь тут, строишь из себя психолога! Занимайся своими коньками и не лезь в мою жизнь! Мои мотивы — это мои мотивы! Оскар медленно, не меняя позы, поднял на него глаза. В них не было ожидаемой злости или вызова. В них плескалась такая глубокая усталость и такая до боли знакомая безнадежность, что Шарль мгновенно осекся. — Я просто по-человечески не хочу, чтобы ты совершил мою же ошибку, — тихо, без нажима сказал Оскар. — Я не искал себе здесь друга, Леклер. Уж точно не искал подопечного, которого нужно спасать. Но смотреть, как ты добровольно разбиваешь себе лоб о ту же самую бетонную стену, о которую разбился я… это выше моих сил. Шарль замер. Он стоял посреди тесной раздевалки, тяжело, загнанно дыша, сжимая кулаки. — О чем ты говоришь? — спросил он уже гораздо тише, настороженно вглядываясь в лицо напарника. — Я знаю этот взгляд, Шарль. В раздевалке стало так тихо, что было отчетливо слышно, как методично капает вода из неплотно закрытого крана в соседней душевой. Кап. Кап. Кап. — Взгляд «пожалуйста, заметь меня, даже если для этого мне придется разбиться в лепешку». Взгляд, когда ты готов стать кем угодно — другом, тенью, ковриком для ног, шутом — лишь бы быть рядом. Лишь бы дышать одним воздухом. Лишь бы он посмотрел в твою сторону, пусть даже с откровенным презрением. Шарль медленно, словно у него разом закончились силы, опустился обратно на скамью. Его прямые плечи поникли. Маска высокомерия, которую он успешно носил годами, дала трещину и с тихим звоном осыпалась осколками на бетонный пол. Он посмотрел на Оскара не как на соперника по льду, не как на партнера, а как на человека, который только что бесцеремонно заглянул ему в самую черную, скрытую глубину души и не плюнул туда, а увидел там свое собственное отражение. — Откуда тебе знать? — прошептал Шарль, но в голосе больше не было привычного яда. Только усталость, горечь и пустота. — Ты же у нас «Ледяной принц». У тебя вместо сердца камень, а вместо вен — провода. Ты робот, Пьястри. Тебе неведомы страсти. Оскар горько, криво усмехнулся. Эта улыбка была похожа на старый, затянувшийся шрам, который вдруг снова закровоточил. Он откинулся назад, прислоняясь затылком к холодным металлическим дверцам шкафчиков, закрыл глаза, словно яркий свет лампы причинял ему боль. — Я десять лет смотрел так на человека, который спокойно спал в моей кровати и называл меня «братом», — произнес он ровно и тихо. — Я десять лет преданно ждал, что однажды он проснется, повернет голову и увидит во мне мужчину, а не удобную, функциональную подушку. Я тратил годы — свои лучшие, черт возьми, годы — на то, чтобы стать для него абсолютно идеальным партнером, наивно думая, что это поможет. Что если я буду достаточно хорош на льду, он наконец-то полюбит меня в реальной жизни. Оскар открыл глаза и посмотрел на Шарля тяжелым, пронзительным взглядом, в котором плескалась ледяная бездна. — Я выигрывал для него медали, чтобы он мной гордился. Я молчал в тряпочку, чтобы не спугнуть. Я добровольно был его тенью, его эхом, его слугой. Я полностью растворился в нем, Шарль. Я перестал существовать как отдельная личность. Шарль невольно отшатнулся, пораженный уровнем откровенности этой исповедью. — И знаешь, к чему в итоге это привело? К тому, что я вырезал его из своей жизни, как злокачественную, гниющую опухоль. По-живому, без наркоза. Теперь у меня вместо сердца лед, и я запретил себе чувствовать. Я больше никому никогда не позволю занимать мои мысли. Но я потерял больше десяти лет. Не повторяй мою ошибку, Леклер. Не жди чуда. Шарль смотрел на него, не моргая. В его ярких зеленых глазах стремительно сменялись эмоции: недоверие, удивление, и, наконец, что-то очень похожее на искреннее сочувствие, которое он тут же по привычке спрятал за спасительной иронией. Он не признался вслух. Он был слишком горд, слишком глубоко сломлен для этого. Но он и не стал отрицать. Шарль отвел взгляд, делая вид, что ему вдруг стало очень интересно рассматривать шнурки на своих эксклюзивных кроссовках, которые стоили больше, чем вся экипировка той хоккейной команды. — Ферстаппен… — тихо произнес он, словно пробуя имя на вкус, перекатывая его на языке. — Он даже не знает, как меня на самом деле зовут. Он думает, я фигуристка из женской сборной, которая случайно заблудилась в коридорах. Он однажды на полном серьезе спросил, не жмут ли мне колготки. Шарль нервно, коротко, почти истерично рассмеялся, проводя дрожащей рукой по волосам. — Полный идиот. Оскар молча кивнул. Этого было более чем достаточно. Признание получено и принято. — Они все идиоты, Шарль. Они видят только летящую шайбу или золото медали. Или исключительно себя в зеркале. Оскар встал, закидывая сумку на плечо. — Не будь мной, — сказал он жестко, нависая над напарником. — Не жди. Не думай, что если ты выиграешь золото, он вдруг чудесным образом прозреет и упадет к твоим ногам. Не надейся, что он сам догадается. Они не догадываются. Они слепые, глухие и тупые до тех пор, пока ты не заорешь им прямо в лицо. Да даже это, как видишь, не всегда срабатывает. Шарль поднял на него взгляд. Впервые в этом открытом взгляде не было привычной защиты. Там загорелся голодный, расчетливый азарт. Взгляд зеленой радужки сфокусировался на лице Оскара, отбрасывая последние остатки сомнений. — И что ты предлагаешь? — Понятия не имею. Можешь подойти и прямо спросить, — предельно просто ответил Оскар. — Напрямую. В лоб. Без намеков, детских игр, без этой твоей дипломатии. Заставь его заметить тебя не медалями, а собой. Своей злостью, своей страстью, своим голосом. Подойди к нему и скажи. Или позови на свидание. Сделай хоть что-нибудь сейчас, пока ты не превратился в серую тень, как я. Лучше получить отказ и переболеть за один месяц, чем гнить годами в надежде, которая никогда не сбудется. Шарль задумался. В его глазах что-то изменилось. Страх уступил место расчетливому азарту. — В лоб, говоришь? — он криво, по-настоящему хищно ухмыльнулся. — Что ж… Это в моем стиле. Я люблю рисковать. — Вот и рискни, — Оскар протянул ему руку, чтобы помочь встать. — Медали мы и так выиграем. Но не для них. Исключительно для себя. Шарль посмотрел на протянутую руку, потом крепко схватился за неё и рывком поднял себя на ноги. — Договорились, — кивнул Шарль. — Мы заставим их подавиться собственной слюной. Но если ты кому-то хоть слово скажешь про этот разговор… я перережу тебе шнурки перед выходом на лед. Оскар позволил себе едва заметную, искреннюю улыбку. — Могила, Леклер. Пошли. Я голоден, а ты должен мне кофе за сеанс бесплатной психотерапии. Шарль замер, уже собравшись уходить. Он посмотрел на Оскара, потом на свою сумку, потом снова на Оскара. — Кофе? — переспросил он недоверчиво. — В смысле, вместе? — В смысле, да, — Оскар пожал плечами, делая вид, что это не имеет ровным счетом никакого значения. — Я не собираюсь пить кофе в одиночестве, как неудачник. А ты все равно мне должен. Шарль фыркнул, но уголки его губ предательски дрогнули в подобии улыбки. — Ладно, — буркнул он, подхватывая свою сумку с лавки. — Но только в нормальном месте. Я не буду пить ту бурду, которую здесь продают в автоматах. И… спасибо. За правду. — Сочтемся, — коротко бросил Оскар, открывая дверь. Они вышли из раздевалки вместе. Не как друзья, нет. Друзья — это слишком громкое, обязывающее слово. Но как надежные сообщники, у которых есть общий план. И этот план пах крепким кофе и неизбежной катастрофой, в которую они решили шагнуть с открытыми глазами.

***

Благотворительный вечер «Лед надежды», который ежегодно устраивал их местный спортивный центр, проходил в роскошном банкетном зале отеля «Ritz-Carlton». Это было статусное событие для «своих», но с серьезным размахом: крупные спонсоры, ветераны спорта, восходящие звезды и те, кто просто хотел погреться в лучах чужой славы. Событие, где количество бриллиантов на квадратный метр превышало все разумные пределы. Хрустальные люстры, огромные пирамиды из бокалов с дорогим шампанским, живой джаз и плотный запах больших денег, смешанный с ароматом свежих орхидей. Оскар и Шарль намеренно опоздали. Это была стратегическая идея Шарля — «появиться ровно в тот момент, когда все уже успеют устать от скуки». Когда они вошли в зал, гул светских разговоров на секунду уважительно стих. Они были одеты в одной выверенной гамме — черный и серебро, как идеальные негатив и позитив. Шарль заставил Оскара надеть идеально скроенный, дорогой смокинг, который сидел на нем как влитой, подчеркивая широкие плечи, и прикрепил на лацкан тонкую серебряную булавку в форме лезвия конька. Сам же Шарль был в шелковой струящейся рубашке с глубоким вырезом и тяжелом бархатном пиджаке, расшитом блестящей серебряной нитью. Они плыли сквозь толпу. Оскар был скалой, спокойной и уверенной в себе, а Шарль — яркой, опасной экзотической птицей рядом с ним. Они выглядели не просто как спортивные партнеры. А как заговорщики, которые знают секрет этой вселенной. Ландо стоял у фуршетного стола, вцепившись в тонкую ножку бокала так, словно это была единственная твердая, надежная вещь в мире. Рядом с ним, уткнувшись в телефон с выражением вселенской скуки на лице, стояла девушка. Оскар узнал ее сразу — это имя, произнесенное Ландо в их номере на Олимпиаде, въелось в память, как заноза. Келли. Надо же, он продержался с ней столько времени. Похвально. Или жалко. Оскар для себя еще не решил. Ландо поднял голову и увидел их. Увидел, как Шарль, откровенно играя на публику, наклонился к уху Оскара, интимно шепча что-то и касаясь губами темных волос. Увидел, как Оскар чуть склонил голову, слушая, а на его губах появилась легкая, расслабленная полуулыбка — та самая, которую Ландо много лет считал своей эксклюзивной собственностью. В другом конце сверкающего зала, зажатый в углу между мраморной колонной и фикусом, стоял Макс. В своем тесном, неудобном классическом костюме он выглядел как медведь, которого насильно заставили танцевать вальс. Он сверлил взглядом толпу с таким тяжелым выражением лица, словно планировал изощренное убийство своего агента, затащившего его в этот ад светской жизни. План Шарля вступил в действие. — Макс смотрит, — прошипел Шарль, не переставая лучезарно улыбаться фотографам. — На три часа. Сделай вид, что я сказал что-то невероятно смешное. Шарль громко, заливисто рассмеялся и легко, по-собственнически положил руку Оскару на плечо. Оскар, сначала опешивший от такой резкой фамильярности, быстро включился в предложенную игру. Он накрыл ладонь Шарля своей рукой и слегка наклонился к нему, изображая полную вовлеченность. Результат превзошел ожидания. Ландо, внимательно наблюдавший за этим с другого конца зала, поперхнулся шампанским. Жидкость брызнула прямо на дизайнерское платье его спутницы. — Твою мать! — истерично взвизгнула она. — Ландо! Это же винтаж! — Да пошла ты нахер со своим винтажом! — рявкнул тот, не отрывая горящего взгляда от пары у входа. Его лицо мгновенно пошло красными пятнами ярости. Макс нахмурился. Он не сводил тяжелого, исподлобья взгляда с «той самой балерины», которая теперь откровенно, без стеснения висла на Пиастри. Сейчас Макс выглядел так, словно проглотил целый лимон. Его челюсти сжались до желваков, а взгляд метался от сияющего Шарля к спокойному Оскару и обратно, полный странного, колючего раздражения. Казалось, он вот-вот подойдет и силой оторвет Шарля от его партнера, просто чтобы тот перестал так улыбаться не тому человеку. Ландо не выдержал первым. Стукнул бокалом о стол, расплескав остатки, двинулся к ним через весь зал, грубо расталкивая официантов с подносами. — О, а вот и новый дуэт, — ядовито протянул он, подойдя вплотную. Он изо всех сил старался звучать небрежно, но голос предательски дрожал от ярости. — Выглядите… мило. Шарль, надеюсь, Оскар не уронит тебя. Он ведь привык к партнерам, которые умеют работать, а не только позировать для обложек. Ты же понимаешь, что он просто использует тебя, чтобы позлить меня? Это мог бы быть болезненный удар ниже пояса. Однако… Шарль медленно, с достоинством повернул голову, окидывая Ландо взглядом, полным искреннего презрения. Уже открыл рот, чтобы уничтожить его словесно, но Оскар его опередил. Тот сделал уверенный шаг вперед, закрывая Шарля собой, как щитом. — Успокойся, Норрис, — произнес он тихо. Голос был ровным, в нем не было ни злости, ни обиды. Только безграничная усталость взрослого, который вынужден говорить с капризным, избалованным ребенком. — Если тебе так интересно, как мы работаем — приходи на каток. Посмотришь, как выглядит настоящее здоровое партнерство. Хотя… Он сделал драматичную паузу, глядя Ландо прямо в бегающие глаза. — Это больше не твое дело. Никогда не будет. Идем, Шарли, здесь слишком душно. Воняет отчаянием. Оскар взял Шарля под локоть и прошел мимо Ландо, больше не взглянув на него, словно того просто не существовало в природе. Ландо остался стоять с открытым ртом, хватая ртом воздух, как выброшенная на лед рыба. — Шарли?! — прохрипел он в пустоту зала. — Это еще что за приколы?! Они вышли на прохладную улицу и тут же поймали свободное такси. Как только двери машины захлопнулись, отрезая их от шума светской вечеринки, Шарль расхохотался, сгибаясь пополам на заднем сиденье. — Шарли?! — простонал он сквозь смех, вытирая выступившие от веселья слезы. — Серьезно, Оскар? Это что за дерьмо? Ты звучал как мой дедушка, когда он зовет кота! Оскар поморщился, с облегчением ослабляя тугой галстук. — Не знаю… само вырвалось, блять. Фу. Мерзость. — Ну… — Шарль выпрямился, все еще улыбаясь. Он посмотрел на Оскара с новой, искренней теплотой. — Знаешь… Я разрешаю тебе так меня называть. Но только тебе. Как другу. Это… миленько. И это знатно выбесило их обоих. Ты видел лицо Макса? Он чуть вилку не проглотил. Оскар криво усмехнулся. — Я пытался смотреть под ноги, чтобы не навернуться там, мне было не до твоего Ромео. Шарль понимающе усмехнулся в ответ. Желтое такси плавно, без лишних рывков глотало километры мокрого асфальта ночного Торонто. Оскар тяжело откинул голову на прохладный кожаный подголовник и смотрел в тонированное окно, где неоновые вывески и смазанные огни светофоров сливались в одну непрерывную, светящуюся линию. В темном отражении стекла он четко видел свой собственный уставший профиль и расслабленный силуэт сидящего рядом напарника. Впервые за очень долгое время, тишина на соседнем пассажирском сиденье не давила на барабанные перепонки и не требовала немедленного сервисного обслуживания. Там больше не находился эпицентр паники, который нужно было срочно гасить в ущерб себе. Там не было раздутого эго, требующего постоянной подпитки и подтверждения своей значимости. Там просто сидел человек, который смотрел в свое окно и дышал с ним в одном, ровном и спокойном ритме. Оскар чуть скосил глаза на Леклера. Тот бездумно, механически крутил в длинных пальцах выключенный телефон, погруженный в собственные мысли. Оскар с пугающей ясностью осознавал: у них на двоих диагностирована одна и та же хроническая патология. Такой же дикий, выжигающий внутренности голод до побед. Такая же маниакальная, нездоровая одержимость ледовой ареной. Такое же холодное, расчетливое отчаяние брошенных людей, которым больше совершенно нечего терять. Они представляли собой два смертоносных, остро заточенных клинка, по какой-то случайности оказавшихся в одних ножнах. Оскар стянул с шеи надоевший галстук, бросил его на сиденье и позволил себе глубокий, по-настоящему свободный вдох. Да, ввязываться в эту непредсказуемую авантюру с высокомерным принцем Монако изначально казалось стопроцентной, гарантированной катастрофой. Но прямо сейчас, под мерный, почти убаюкивающий гул автомобильного мотора, этот опасный союз ощущался как самое блестящее и безжалостное решение во всей его карьере. Возможно, дружить с Шарлем Леклером будет не так уж и плохо.