Подорожники

***

Путанка под ногами рвётся со слабым, лопающимся хрустом, оставляя после себя глухую резь в районе голенища. Примерно так же рвутся капроновые нитки, когда дёргаешь их зубами, забыв поджать язык. Рот наполняется железом, иголка катится куда-то под койки, нервные окончания запоздало пронзает боль. Мозаика из колотой яновской плитки рассыпается в щепки, и Дегтярёв поднимает затуманенный дорогой взгляд. Солнце сегодня злое: слепит, жарит, жжётся паяльником даже сквозь форму. Колючие, острые тени ползут по лицу, прячутся под надбровными дугами и в мимических морщинах. Впереди, в какой-то сотне метров от уходящей вбок тропинки, возвышается Рыжий лес. Из его дремучих недр тянет плесенью, ржавчиной и разложившейся органикой. Дегтярёв последний раз оглядывается назад — на причудливую, буйную зелень, чуть подпалённую засушливым летом, — упирает приклад в плечо, осматривая чахлый кустарник, и решительно переступает рубеж. Сплетаются меж собой кроны и обрывки «Жгучего пуха», отрезая землю от дневного света, закручивается крышка на консервной банке. Сашенька плавает в ней свежей тушёнкой. Говядиной, свининой, человечиной — смотря кто и как подумает. Детектор аномалий сердито попискивает, когда он осторожно огибает «Мясорубку», пульсирующую над размытой дождями ямой. Путь через этот проклятый лес, растущий на бете, гамме и трупах зелёных авантюристов, как на дрожжевой закваске, с каждым шагом всё сильнее напоминает посещение берлоги какого-то могущественного существа с синдромом Плюшкина: разбросанные покрышки, сломанные доски, невесть откуда взявшаяся посуда, пустые бочки, детали автомобилей. Со всех сторон возвышаются лысые пригорки, утыканные табличками радиационной опасности. Впереди, над непроглядной чащей, обтекает стволы бледный дым. Дозиметр в набедренном подсумке безостановочно щёлкает, вторя мелким веткам под каблуками берц. Издали доносится чей-то глухой клёкот, за кустами — зацикленное урчание «Трамплинов» и «Каруселей». Сталкерской стрельбы не слышно. Громкоговорителей Янова или Ростка — тем более. Дегтярёв сажает занозы, штурмуя валежник, очерчивает контуры встречающихся на пути аномалий болтами и берёт на мушку каждый источник шороха. В какой-то момент под подошвой проламывается хлипкая, зловонная масса, отдалённо напоминающая труп псевдопса — изъеденного червями, похожего на жирный, немытый дуршлаг, — а в загривок впиваются хищные взгляды здешних тварей. Дегтярёв чувствует их слабым морозом по коже, тонкой наледью вдоль позвоночника, аномальным августовским снегопадом по плечам. На подкорке невольно возникают нехорошие ассоциации с заброшенным логовом бюрера или полтергейста, но никто не спешит нападать. Возможно, на самом деле здесь никого и нет. Возможно, Сашеньку просто глючит. Когда он выходит на отмеченный в наладоннике холм — рыхлый, размытый с одной стороны дождями, с торчащими из песка корнями, похожими на старую рыболовную сеть, — палящее солнце висит почти над горизонтом. Растут сизые тени от лишайников на лохматой коре, стынет холодец из ожидания и тревоги в брюхе, усиливается жар от нагретой за день земли. Мерцающий алый диск рассекается надвое кривыми ветками, Дегтярёв бросает взгляд на дисплей, на мгновение задумывается о рации, но в итоге решает ждать: мало ли, у кого на приграничных зонах включены радиоприёмники. Мало ли, что они услышат и как поймут услышанное. Где-то на тридцатой минуте такого терпеливого ожидания голову берёт в кольцо тупая боль. Со лба и челюсти уже течёт, как с белья на верёвке, на зубах скрежещет песок, а обожжённая носоглотка, кажется, напрочь теряет способность различать вкусы и запахи. Фильтрованная вода из фляги ничуть не бодрит, и пятая точка находит альтернативную лавочку в виде свежего, ещё не успевшего затрухляветь бревна. Время проглатывает Дегтярёва, окутывает липкой, подгоревшей патокой. Он прикрывает глаза и расслабляет спину в попытке отдохнуть. Противно касаться, вдыхать, думать. Щелчок ветки будит резко и жёстко, шлёпает хлыстом по спине. Падает в путанку фляга, глохнет дозиметр, плавится палец на спусковом крючке, стоит стопором закемаривший было Дегтярёв. Над мушкой и целиком рябит воздух, качаются посиневшие в сумерках иглы, таращит глаза Бродяга. Расходник. Предмет системного интереса. Тот самый мальчишка из неблагополучной семьи, с которым запрещала играться мама. — Пришёл, — вместо приветствия констатирует Дегтярёв, и возросший было накал с шипением плюхается в ближайшее болото. — Я уж думал, тебя не отпустили. Бродяга сдержанно кивает, словно его взаправду не хотели отпускать, мнётся, прежде чем сократить расстояние, неловко протягивает ладонь. По ошибке левую. Поймав на себе взгляд — наполовину сочувствующий, наполовину ироничный, — исправляет на правую. Лицо осунувшееся, растерянное, плечи поникшие — того и гляди, уронит ремень со снайперкой, — хватка же, супротив, по-прежнему цепкая и механическая, способная сворачивать шеи и дробить попавшие под горячую руку кости. — У меня в лагере много раненых, их нельзя оставлять надолго, но и наш с тобой уговор нарушать нельзя, — объясняется он, торопливо спускаясь с холма ёлочкой. Следом поднимается рыжая, тяжёлая пыль. — Попытался подгадать время, чтобы встретить тебя и сразу вернуться к ним. В итоге чуть не рассчитал. — С каких пор вы вообще обосновались в Рыжем лесу? — подтягивая на ходу рюкзак, уточняет Дегтярёв. В верхушках сосен догорает закат, между стволов единой волной поднимаются жар и стрёкот кузнечиков. Бродяга перемахивает через замшелый ствол, полуоборачивается, хмурит косматые брови. — Мы не обосновались, мы отступили туда, где нас труднее достать. — Мудрое решение, — пыхтит Дегтярёв, сызнова царапая стёртые пальцы о кору. Подошвы тонут в иглах, как в перине, Бродяга бодро устремляется вперёд, по известной только ему дороге. — Даже если бы оно было глупым, я всё равно не смог бы поступить иначе. Припасов и людей не хватает для того, чтобы держать оборону круглые сутки. Бурые колючки смыкаются над самой макушкой Бродяги, цепляют уши и ерошат волосы следующему за ним Дегтярёву. Создаётся впечатление, словно Рыжий лес встает заградительными полосами позади, отрезая пути отступления, вытягивает обманчиво мягкие шипы и при любом удобном случае ставит им обоим ножки. Трескучую возню насекомых то и дело прерывает неразборчивое хрюканье и утробное урчание, Дегтярёв пригибается и расталкивает ветки руками, невольно сопя в затылок Бродяге. — Неужто сталкеры решили стереть вас в порошок? Тот, кажется, пожимает плечами. — Они пытаются, но не всегда удачно. Вполне оптимистичный ответ, учитывая положение его людей. — Пока что не всегда, точнее, — исправляется он, раскрывая свою мысль пошире. — Недавно я подобрал с трупа зомбированного рабочий КПК и почитал, какие объявления дают на Ростке. Я не особо удивился, когда увидел, что на нас открыта охота. Но чтобы оценивать головы людей едой, абонементом на баню и фильтрами для противогазов… Для меня это было… Неожиданно, наверное. Дегтярёв интуитивно улавливает, как с каждым новым словом чужой голос наполняет нечто усталое и грузное. Придавленное к дёрну чужими сапогами, истошными, выворачивающими наизнанку криками, и крысиными тычками между лопаток. — Я понимаю, что в прошлом мы убивали сталкеров. Но разве возможно спросить с нас за жизнь, о которой напоминают лишь старые шрамы? Я даже не знаю, зачем и как мы это делали. Да. Такие голоса обычно встречаются у старших детей в многодетных семьях. У недолюбленных и нежеланных, упрямо и верящих в принятие детей. — Ты говорил, что у вас много раненых, — аккуратно переводит тему Дегтярёв, — Я могу принести лекарства. Не сразу и не большой партией, но это будет явно лучше, чем лечиться подорожниками. Дымная мгла резко плотнеет, застилая собой всё вокруг. Тело попадает в желтушный вакуум, гарь трёт глаза до слёз и саднит на нёбе угольной плёнкой. Дегтярёв матерится сквозь зубы, Бродяга весь зажимается и лезет под невидимый панцирь — сливается с ржавым сосняком, с дымом, с ночью, со спрятавшимися в чащобах монстрами. — Пожары этим летом сильные, — говорит он так, будто стыдится созданных Зоной неудобств. Но затем смелеет, выглядывает из-за плеча и прочищает горло: — Сань, а что за подорожники?