Подорожники

***

Угли щелкают и шипят, бросаясь искрами во всех, кто проходит мимо. В стороне, у прижатого боком к россыпи «Мясорубок» вагончика мельтешат серые тени, пятнистые спины, осторожные взгляды и попеременно гаснущие сигаретные точки. Монолитовцы держат дистанцию — грудятся у импровизированного лазарета щенячьим выводком, тянут по очереди шеи и напряжённо перешёптываются. Несколько пар рук лежат на предохранителях и спусковых крючках в качестве акта устрашения. Загнанные в угол и напуганные, они, скорее, походят на горстку беспризорников у ворот детдома, нежели на легендарных головорезов и садистов, доставивших немало хлопот местным аборигенам. — Я сначала подумал, что это аномалия, по типу «Комариной плеши» или «Жарки». Ну знаешь, появляется у дороги, затягивает людей, а потом р-р-раз! И скручивает. Чужие руки ловко сворачивают дым в тонкий, бестелесный жгут. Бродяга кривится, опять грызёт губу, виновато топорщит пальцы в стороны. — Вот такая вот аномалия, подумал, в общем. А ты говоришь, трава. Ещё и лечебная. Дегтярёв глушит смешок в походной кружке и шаркает подошвами по золе, вытягивая гудящие от усталости ноги. Оглядывает сидящего у костра Бродягу, отсветы пламени на ёжике его волос, сморщенный в задумчивости лоб, блестящие от пота щёки, трясущийся подбородок. — …Знал бы я про такую раньше, пошёл бы искать, чтобы ребятам было легче. Кажется, сам Атлант, подпирающий небо, мог бы посочувствовать Бродяжьим тяготам. — Ну, подорожник больше про ссадины на коленках, а не про пулевые, — вполголоса объясняет Дегтярёв, стуча зубами о пластмассовый бортик. — Мы в детстве рвали его пучками, выбирали самый лучший листик, и клали на ранку. Иногда закрепляли результат слюной. Как только выжили, ума не приложу… Чай из общаковской кастрюльки плещется под резцами и обжигает губы. Пить его не хочется — слишком уж крепкий и крайне подозрительно пахнет плесенью. В любой другой ситуации Дегтярёв бы, наверное, выплеснул его к чёртовой матери, но отказываться от угощения сейчас будет чрезмерно жестоко: Бродяге и так паршиво, того и гляди найдёт сучок, шнурок и вздёрнется. А если вдруг выяснится ещё и то, что чай хреновый, и вода, и всё на свете, к чему попробуют притронуться его кривые руки, то всё. Хана. Дегтярёв ясно намечает грядущую перспективу и не хочет искать испустившего дух Бродягу по всему лесу, будучи под прицелом обезумевших от скорби фанатиков. Вдобавок — от себя, — он элементарно не хочет, чтобы Бродяге было плохо. Вернее, чтобы ему было хуже, чем сейчас. Поэтому проще пить. Потихоньку пить, пока не сложит пополам и не потянет блевать. И вот как только это случится — и если случится, — тайком глотнуть цистаминчика. — …Мы так делали с самыми тяжёлыми ранеными. Помню, как волокли их куда-то, вокруг были приборы, совсем как в больнице, — задумчиво выдаёт Бродяга и обнимает подбородок пальцами, вперивая потерянный, простирающийся за грань осязаемого пространства взгляд в языки пламени, в глядящего из-за них Дегтярёва и куда-то дальше, в стекловидное тело, зрительный нерв и затылочную часть черепной коробки. Где-то на полпути к ней что-то звонко щёлкает. Кажется, защитный механизм. Реле. Аварийная система. По крайней мере, Дегтярёв надеется, что это была она. — Я помню, мы молили Монолит помочь. Мы верили, что он действительно может решить наши проблемы. Отрастить кому-то оторванные взрывом руки, сжёванные «Киселём» ноги… Бродяга говорит с едкой, тоскливой горечью, пробиваясь с боем под кожу. Внемлющий ему Дегтярёв участливо кивает, параллельно размышляя о том, что звук в голове был подозрительно похож на щелчок захлопнувшейся мышеловки. — Я думаю, в такие моменты мы были похожи на детей, — рассеянно продолжает Бродяга. — Вооружённых до зубов детей. У нас было преимущество перед всеми, но не было собственного разума для оценки происходящего. Или медвежьего капкана, поставленного незадачливым охотником в самом центре жилой деревни. Возможно, Дегтярёв только что вляпался туда, куда его никто не хотел втягивать. — Наверное, так чувствуют себя дети в руках жестокого родителя, — заключает Бродяга, и взгляд его снова обретает живость, сквозь пламенный, оптимистичный блеск которой едва уловимо проглядывают обожжённые дочерна кости. Дегтярёв пялится на них, пробует собрать по частям, как и положено правительственным следопытам, силовикам, тем, под никем никогда не ломаются льды и не горят покрышки. Сердце в предвкушении прилипает к рёбрам, просачивается через них, проглядывает через кожу, бронепластины и пыльную ткань униформы. У Бродяги есть то, чего нет у Дегтярёва. У Бродяги есть скелет без шкафа. Много скелетов, о которых он не помнит или не хотел бы помнить. Бесхозных, безымянных скелетов, требующих от Сашеньки внимания. Эксгумации. Генетической экспертизы. Здесь понадобится много времени, приборов и опыта, ведь у скелета больше двухсот костей, и ищейкам никогда не позволяли их трогать. Тем более, пытаться грызть. Ищейки должны были только находить и лаять. Жаль. — Но почему же на детей? — выгибает бровь Дегтярев и обхватывает кружку посноровистее. — Ваши ребята здорово меня потрепали в Припяти. Едва ли дети способны драться на ножах, устраивать снайперские засады и подкладывать под трупы гранаты. Бродяга тяжело, со свистом вздыхает, словно хочет втянуть в себя всю радиоактивную пыль в округе. Затем трёт лицо руками и ныряет них носом. Молчит. Собирается с мыслями. Кто-то из его младших неслышно подходит сбоку, черпает из кастрюли огрызком от консервной банки, стреляет в Дегтярёва угрожающим взглядом, и уходит обратно — к рокочущим «Мясорубкам», к искажённым, уродливым стволам сосен, и к людским оболочкам в бледном камуфляже, чьё соседство ему неоспоримо ближе, чем соседство с другими двуногими. — Посмотри на нас, Дегтярёв, — вновь подаёт голос Бродяга, и Дегтярёв повинуется, смотрит. Не совсем «на нас», конечно — он смотрит поверх грязных, стёртых в кровавую мозоль пальцев, поверх обкусанных ногтей и белёсых зарубок под пластинами, потому что именно оттуда так осмотрительно выглядывает Бродяга. Живой свидетель разверзнувшегося в Центре ада, активный участник, месивший варево в котлах, и ныне — само искупление и благородство. Тот самый забитый, замкнутый парнишка с последней парты, что видит все шпаргалки на зачётах, но никого не палит. — Я каждое утро уношу отсюда трупы, хотя знаю, что их растаскивают живущие в низине плоти, — с заразительной, тягучей горечью выплёвывает он, выныривая лицом из «лодочки». Теоремы Пифагора, законы Ньютона и правила пунктуации летят в костёр, журнал посещаемости отправляется следом, кренится классная доска, расправляют крылья мотыльки, языки пламени вздымаются в небо и лижут выжженную землю. Бродяга похож на Рыжий лес. Лишённый прошлого, искалеченный настоящим, погребённый заживо. Он в два счёта оказывается рядом, на расстоянии вытянутой руки, и зрачки его дрожат так, словно вот-вот затопят всю округу. — Я знаю, что мои братья постоянно умирают, — шепчет он так, что никто вокруг не услышит. Никто, кроме Дегтярёва, способного увидеть со своей колокольни трубу четвёртого энергоблока и знаменитое «хуй буде атом робітником, а не солдатом» близ «Энергетика». — Они гибнут в аномалиях, их едят мутанты, им мстят сталкеры, а мы сидим тут и ничего не можем сделать. Я не знаю, как описать страх, но я читал в книгах, и я могу сказать, что чувствую нечто похожее, — Бродяга на секунду прерывается, и Дегтярёв чувствует на себе дрожащий, сломленный взгляд. — То есть, да, Саша, я лично боюсь. Этот монолог напоминает прорыв плотины. Весенний паводок. Куреневский потоп. Отчаяние, которое Бродяга пока не научился сдерживать. Дегтярёв вбирает в себя это чувство, путая его с кальцием, и видит в режиме реального времени, как поверх обожжённого скелета ложится ил, оглушённая гидроударом рыба, водоросли, кувшинки, гильзы, уран, америций, плутоний, и трупы, трупы, трупы, трупы.