Подорожники

***

Пальцы у Бродяги толстые, загорелые, все в кровавых мозолях и трещинах. Они могли бы погасить рассвет точным ударом в висок, но вместо этого культурно крутятся где-то на уровне диафрагмы. — Сколько я тебе должен? Расходник. Бросовый материал. Тот самый оборванец с вокзала, волей былого воспитания отрицающий своё право отбирать. — Нисколько. Дегтярёв прекрасно слышит, с каким волнением шуршат натёртые оружием фаланги, когда Бродяга собирает их в слабый, обороняющийся кулак. Ещё недавно он выцеливал в перекрестье оптики затылки, шеи и аорты чьих-то сыновей, рассчитывал поправки на ветер и траекторию отклонения пули, задерживая дыхание, чтобы хладнокровно отбирать жизнь за жизнью, а теперь он не то, что не может убить — не может взять то бездушное, что отдают бескровно и задаром. Навряд ли тот он стал бы сиротливо прижимать костяшки к разгрузке и обречённо качать головой, но нынешний Бродяга всё-таки неоспоримо лучше. — Я не возьму. Не могу просто. Да, он много чего не может. Убивать, брать, лгать. Вернее, он может, он умеет всё — мышечная память в помощь, одна она сумеет отутюжить Зону дочерна, — но Бродяге, наверное, более всего мешает наступившая на горло вина. Вина за то, что прежде, в совсем недавнем прошлом, он слепо подчинялся инструкциям, спущенным откуда-то свыше. Инструкциям, которым и полагалось подчиняться человеку, носящему почётное звание завербованного Монолитом снайпера. Должны ли подобные Бродяге марионетки винить себя за то, что некогда возлюбили своего мучителя? — Перестань ты уже. Я же из благих побуждений. На голосовых связках повисает пара недосказанностей, в груди колотится, щеки чуть печёт. Дегтярёв не старается, но умудряется расслышать, как в мякоти чужой ладони скрипит тревожный пот. — Я даже не начинал, — бессильно поджимает губы Бродяга, делая неловкий шажок вперёд. Гримаса скорби и сожаления на его лице сменяется гадкой, приставучей досадой. Дегтярёв едва сдерживает улыбку. Надо же. Какова трагедия. Павший в бою за правду мальчишка хрипит под наглой падальщицей, пожирающей его внутренности наживую. — Я просто не знаю, как себя вести, — нехотя, со скрипом признаётся Бродяга. Мелко помотав головой, добавляет: — Это всё неправильно. Прохладный воздух дрожит от его дыхания, задевает то кипяточную мочку, то левую скулу, то открытую шею. Пахнет кровью, белорусской тушёнкой и землёй — всем, чем сейчас живёт Бродяга со своими оболтусами. Приятно знать. Ощущать себя причастным. Иметь исключительное право быть здесь. В центре принятия решений Дегтярёва опасно кренятся компьютерные столы и дымятся серверные, потому что это всё действительно неправильно, но что уж теперь сделать? — …Я не просил и не задумывался об этом, но сейчас задумываюсь и понимаю, что не хочу отказываться… Честность Бродяги — веселящий газ. Кажется, ещё немного, и Дегтярёв надышится им и лишится рассудка, а заодно и звания генеральского сапога. Канет в лету его ксива, заплачут ставившие на него психиатры и военкомы. Забудется Киев, просторная для одного квартира, мама с папой на кладбище. И останется лишь печальная физиономия Бродяги, постепенно познающего экзистенциальный кризис, боль в почках от сдерживаемого смеха и пригревшая их обоих Зона. — …Хотя и брать при этом я тоже не хочу. Думаю, что и это как-то странно, тоже неправильно. Где-то в мыслях Дегтярёв лихорадочно нарекает всё это — себя, Его, то, куда они катятся — глобальной катастрофой, способной расколоть Евразию вдоль Уральских гор. Есть все шансы, что её разрушительная сила породит ещё одну Зону — к примеру, Кыштымскую, ещё более заболоченную, дикую и абсолютно безлюдную, — куда рано или поздно придётся бежать из этой. — Я же тебе и так обязан. Фантомная фляга свистит, испаряя трезвые мысли, скачут в крови гормоны. Фантомный Бродяга рассматривает Сашеньку, точно препарированную крысу на лабораторном столике, Дегтярёв щупает свой фантомный хвост и придерживает выпадающие кишки предплечьем. Но это всё зарождается где-то там, в его воспалённом сознании, в его лобных долях и выжженных контролёром нервных окончаниях. Внешне же ничего не меняется. Вот он, Сашенька, матёрый припятский приёмыш, всё так же твёрдо выстаивает на своих костяных и шумно сёрпает кислый энергетик, наигранно игнорируя происходящее. Замолкший было Бродяга особенно шумно вздыхает, приоткрывает рот, силясь что-то ляпнуть, но осекается и пробует заглянуть в глаза. Хочет, наверное, поделиться парочкой скелетов, опалённых нашивок или нанизанных на колья голов из ларчика. — Я думаю предложить тебе что-нибудь взамен, — щёлкают их беззубые рты. Кусает губы Бродяга, вобравший в себя гораздо больше девяти жизней. — Из принципа, потому что мне так будет легче. Скажи, чего ты хочешь? Кадык подпрыгивает. Дегтярёв встряхивает раскрытой коробкой в своей второй ладони, не отсохшей не иначе как чудом, и хлебает очередную убийственную дозу сахара с растворёнными в ней порошковыми витаминами. — Ничего. Бери уже. Оказывается, мокрая трава, прилипшая к Бродягиным берцам, очень интересная. А ещё, оказывается, мыски берц последнего находятся как-то чересчур близко к страдающему от хуй пойми чего Сашеньке. Так близко, что можно сделать подсечку и, воспользовавшись эффектом неожиданности, повалить их обладателя в бурьян позади. Зачем? Вопрос архиважный и не требующий никакой логики. И навряд ли Бродяга допетрит, чем всё это рискует кончиться. — Ты слишком усложняешь, — вырывается у Дегтярёва перед особенно долгим глотком. Энергетик с донышка горчит, вяжет язык и чуть не вливается в другое горло, зато удачно смывает все переживания, сомнения и хотелки в желудочно-кишечный тракт. Кофеин натощак — дело знакомое, а вот волнение — нонсенс, шок. Как следствие — психосоматика, аритмия, желание повиснуть на Бродягиной шее мёртвой петлёй и натворить всяких там делов. — Детектор, кстати, новый, никем не облапанный. Бери. Иначе оставлю тут и уйду. Бродяга, наверное, и сам догадывается, что новый. И наивно верит, что Дегтярёв и впрямь уйдёт. Он забирает подарок осторожно, крадучись. Случайно царапает обкусанными ногтями кожу. Извиняется себе под нос. Спустя пару мгновений обветренные подушечки на пробу скользят по кнопкам. Дегтярёв болтает пустой банкой в воздухе и думает, каково было бы ему на их месте — в бережливых руках Бродяги, с блестящей плёнкой на тёмном дисплее, заводскими пломбами на кожухе, с девственно чистыми, не вдавленными внутрь переключателями. Этот образец Сварога ещё не успел прочухать, каково валяться в подсумке сталкера без чехла и гарантийного обслуживания, а Бродяга — к счастью — ещё не успел научиться искать второе дно в Сашенькиных поступках.