Подорожники

***

Выброса, вопреки прогнозам и ожиданиям, не происходит. Артефакты не рассыпаются по оврагам самоцветами, не жгут ладони и не греют свинцовые контейнеры. А Бродяга и Дегтярёв всё равно получают возможность наблюдать за очередным чудом света, разверзнувшемся прямо перед их глазами. — Мы пытались вразумить их, правда пытались, но они никого не слушали, — скороговоркой оправдывается Фома, придерживая Моржа под подмышку. Утро, по всей видимости, выдалось тяжёлым для всех. Бродяга надувает грудь и окидывает своих ребят суровым, многозначительным взглядом. Иносказательно замахивается армейским ремнём и мутузит их за шкирку, не шевеля и пальцем. Хороший метод. Дегтярёв следует его примеру и осматривает бедолаг. У Моржа расквашен нос и опухла скула. У Фомы рассечена губа и извазюкано в юшке лицо. Ситуация, как ни крути, забавная. Даже если кому-то полчаса назад, спозаранку, когда засыпают совы, просыпаются жаворонки и возвращаются из патрулей самые бесстрашные, было очень больно. — Что произошло? — выдержав небольшую, загадочную паузу, хмуро спрашивает Бродяга. Ответом служит не менее загадочное молчание. Дегтярёв подхватывает «Абакан» под грудью, глядя на виновников торжества с немой поддержкой. Его и самого не раз вызывали на ковёр в школу, в деканат, в кабинет генерала… Самодеятельность чревата. Причём везде. Откуда-то сверху срывается шишка и, прошелестев по кривым сосновым лапам, тукается в иголки где-то за спиной Моржа. Тот угрюмо харкает кровавую кашу под ноги и растирает улику подошвой. Фома вздыхает и виновато опускает голову, подхватывая тушу товарища под разгрузку. — Мы поругались. Сашенька смешливо кривит губой. Фыркает. Слишком поверхностно и очевидно, чтобы считаться признанием. Бродяга коротко играет желваками, становясь чернее обгоревших костей у себя в зрачках, чернее истлевших весенних полей и ураганной тучи. Кажется, ему не по нраву эти скупые реплики. — Из-за чего? Элли летит по небу, обнимая Тотошку, Дегтярёв вытягивает шею, заглядывая сопящему Моржу за плечо. Лагерь впереди напоминает место средневековой битвы. Чадит потушенный в схватке костёр, на вытоптанной десятками пар ног поляне белеет разорванный, перемазанный в пыли и крови бинт, из опрокинутого котелка грустно выглядывают уцелевшие остатки гречневой каши, а спальники, одеяла и матрасы валяются вразнобой по всей тропинке. Тихий сидит на ящике с амуницией недвижимой скалой, обозначая себя как ещё одного борца за братское благоразумие. Чуть поодаль, у вагончика со сторожкой, что-то происходит: шум, гам, толкотня, какие-то споры, отборная матерщина, доставшаяся монолитовцам от чудом уцелевших нейронных связей. Не спят примерно все. Даже раненые выползают из лазарета, придерживая друг друга под локти и забинтованные рёбра. Дегтярёв снова фыркает. Это уже не фанатики, а гудящий комариный рой. В самом центре скопления серых камуфляжей ковыляет, припадая на одну ногу, побитый Броня. Форма бурая от крови, глаза бешеные, звериные, архаично-ледяные — сам Карачун бы перекрестился и расколол все древние идолы, увидев эту боевую машину. Кажется, его воинствующий, пропитанный норадреналином дух передаётся по воздуху: Дегтярёв и сам напрягается, когда внезапно улавливает привкус пороха и земли во рту. — Пиздец, — шёпотом заключает стоящий рядом Бродяга, и Сашенька сдержанно кивает ему в ответ. Аллея торнадо могла бы позавидовать умению монолитовцев разводить бардак, а бедный Изумрудный город не протянул бы и дня с такими жильцами. — Началось всё с того, что ребята во время патруля нашли тайник с патронами на СВД, — фоново распинается Фома, — И Броня предложил забрать, потому что они дорогие и у нас их мало, а Морж не согласился, потому что это чужое, но Броня всё равно взял, и… — Что именно случилось здесь? — строго повторяет Бродяга, дробя поток чужих мыслей на составляющие. — Я хочу понять, почему всё дошло до того, что вы друг на друга набросились. Ключевой момент ссоры. Что было до этого — объясните потом. По мере поступления. — Мы не бросались, — неожиданно подаёт голос Морж. Он определённо не собирается смотреть ни на Дегтярёва, ни на Бродягу, ни на Фому, но однозначно собирается разъяснить всю суть. — Я сказал ему, ну, Броне, что он поступил, как последний долбоёб и создал нам проблемы, и после этого, — встряхивет головешкой он, — мне и прилетело. — Дальше? — подбирается Бродяга, скрещивая руки. Сама серьёзность. Молодой участковый, не успевший разочароваться в системе. — А дальше, — следом за Моржом смелеет и Фома, — Морж послал его, Броня кинулся снова, и внезапно началась большая драка. — То есть, замешаны были все? — влезает в разговор Дегтярёв. Морж изображает нечто похожее на кивок, шумно всхрапывает, и снова харкает. — Типа того. Бродяга задумчиво поджимает губы, и скелеты в его радужках ошеломлённо замирают у самой кромки своей любимой канифоли. Они ещё не знают, что ненависть всегда зарождается там, где сталкиваются интересы слишком разных людей. Вернее, они-то знают, и знают, может, гораздо больше, чем пишут в школьных учебниках, но не помнят ничего. Не могут вспомнить. Дегтярёв участливо подходит ближе, привычно касается чужого плеча, словно этот жест вообще способен кого-то утешить. — Не хочу говорить обидных вещей, — вздыхает он, задерживая пальцы поверх наплечника чуть дольше положенного, — но это должно было случиться. Бродяга не спорит и не отстраняется — лишь долго-долго моргает и устремляет взгляд к центру лагеря. — Они, — говорит, — всего лишь сделали то же самое, что делают обычные сталкеры.