Подорожники

***

Ночь наступает на лагерь быстрыми, рваными тенями. Пламя лижет первые звёзды на небе. Холодает. На затылок, спину и плечи сыпятся злые, затравленные шепотки. По ощущениям похоже на позёмку за шиворотом, иней с окон вдоль позвоночника и бетонную крошку на лопатках. Пахнет затхлой ветошью, кровью, и — совсем чуть-чуть, на грани — лекарствами и антисептиками. Знакомый больничный запах. Те самые тонкие нотки беспомощности родителей, поставившие на Дегтярёве не одно клеймо. — Их нашли на юге, почти у Залесья. Если бы не промедол, не донесли бы, — хмуро сообщает подошедший сзади Бродяга. В руках у него свежие бинты и перекись. Кончики пальцев, извечно загорелые и обветренные даже во тьме, наиболее причастные к десяткам смертей в прошлом, колотит тремор. Жестокость не имеет допустимых пределов и не расставляет границ. Жестокость изобретательна и доступна каждому. Низкий порог входа, высокий порог выхода. В противном случае, человек бы не изобрёл ядерную бомбу. Посеянный жестокостью страх передаётся по воздуху, расползается по бесцветным лицам монолитовцев, вступает с ними в симбиоз. Дегтярёву тоже страшно. Не за себя — за них. Бродяга щёлкает суставами, упирается краем бедра в коленку. Высматривает что-то в глазах генеральской ищейки. — Нашли, куда переться, — цокает языком Сашенька, поливая его ладони перекисью. Бродяга отводит взгляд и не развивает тему — знает, что за народ обитает близ Свалки. Знает, что у многих из них за плечами сроки по тяжким статьям, на самих плечах, вдоль спин, рёбер и кистей — бесчисленные наколки, выбитые дешёвыми чернилами за сотни километров от Зоны. Шариковые ручки, копоть, швейные иголки — апогей ненависти к себе и к миру. Наверное, Бродяга жалеет, что не распространял своё знание дальше по цепочке так же старательно, как насылает животный, низменный страх, продолжая носить свою униформу. Он ведь думал уберечь, сделать, как лучше, а в итоге уничтожил напрочь. Вина угнетает. Загоняет острое под ногти и тычет носом в ссаную тряпку. Дегтярёв понимает, как это мерзко. Считывает информацию по осязаемому напряжению в воздухе, по ледяной плёнке поверх канифоли, по жалобному стуку скованных костяных ртов. — Я могу помочь? — Нет. — Врёшь. Бродяга вздыхает. Обрабатывают лежачих молча. Снимают слои пыли и песка, как заправские реставраторы, вымывают липкую сукровицу, обмениваются короткими взглядами, координируя действия, и одновременно забывают дышать, когда кто-то особенно горько всхлипывает под желтушными бинтами. Фома просовывается в их немой диалог, спрашивает про хирургические иглы. Бродяга морщит лоб и хлопает выбеленными ресницами. Ему больно, ему тошно, ему, скорее всего, хочется послать всё к задницу и утопиться в Припяти. Дегтярёв неотступно наблюдает за ним с периферии. Он мог бы забраться в эту душу наживую, выкорчевать оттуда бесполезные, ядовитые сорняки, но не сейчас. Не тогда, когда за ними наблюдают десятки пар цепких, выжженных безысходностью глаз. Ночь сегодня особенно тяжёлая, особенно живая. Она протискивается под комбез, намерзает на молниях и собачках, так и норовя вцепиться в шею. Дай только повод — и она убьёт. Под ладонями вздымаются грудные клетки и раскрываются беззубые рты. Крови так много, что она начинает въедаться в поры. Бродяга не выдерживает — шмыгает носом, стоит Фоме отлучиться за водой. Дегтярёв не смотрит и соблюдает предельную осторожность, переворачивая ещё живое тело на бок. — Так не захлебнётся. Я могу вколоть кетопрофен, но это не сильно поможет. — Шансов нет? — поднимает взгляд Бродяга. — Просто обезболить и дать уйти? Дегтярёв пересекается с ним глазами. Приоткрывает рот, чтобы сказать. Захлопывается. Неутешительно качает головой. Он не соврёт, если скажет, что ему абсолютно не жаль предрекать их смерть: Зона справедливо рассеивает внимание на иные вещи и, в случае необходимости, купирует эмпатию к тем, кто просто проходит мимо. В конце концов, Монолит ничем не отличается от вольных сталкеров.