Подорожники

***

Светает. Над Зоной пахнет последними днями лета, влажным дымом и водорослями. Широкий рукав реки извивается прямо здесь — за приземистыми ракитами, за буйнорастущим, похожим на прямоходящую сороконожку хвощом, за слоистой мглой, протянувшейся над пологим берегом мотком стерильной ваты. Тёмная вода журчит, перекатываясь по камням на отмели, где-то под корягой бьётся рыба. Дегтярёв ныряет носом в воротник комбеза и ёжится, вспоминая недавнюю жару поистине добрым словом. — Мы во время ливня набрали воды. Теперь, считай, богатые, — бодро ухмыляется Бродяга, присаживаясь рядом. Кажется, он ощутимо нервничает, рассказывая о своих делах — шумно втягивает воздух носом, ритмично похлопывает по бёдрам, торопливо трёт их и жамкает сквозь форменный камуфляж, сутулится, наконец заглядывает в глаза. — Давно такого не было, Сань. С тех пор, как мы топили снег, наверное. Канифоль в его радужках блестит, скелеты в ней приветливо тянут лапы. Дегтярёв впервые оказывается настолько близко, что умудряется рассмотреть свой искажённый силуэт в этих зрачках — чёрных, как уголь, вязких, как машинное масло, и чересчур расширенных даже для рассветных сумерек. — А обеззаразить как смогли? — с придыханием спрашивает Сашенька, не позволяя себе отодвинуться. Внутренний голос с истеричным трепетом убедительно просит его не пробивать очередное дно, но Бродягина нервозность своевольно передаётся воздушно-капельным, вместе с углекислым газом и теплом из чужих лёгких. — Представь себе… — вот это тепло ложится под челюсть, вот оно давит под кадык, вот перетекает вниз по спине раздражающими мурашками. Сашенька инстинктивно дёргает плечами. Не надо. Не сейчас. — …Нам совершенно внезапно подвернулся случай. Тянущийся к нему Бродяга не замечает. Не догадывается, что именно происходит с его визави. Элементарно не имеет опыта. Он совершенно открыто и, судя по всему, непреднамеренно чиркает взглядом по губам Дегтярёва и растягивает сухие трещины на своих. — Броня умудрился выторговать у кого-то фильтры, и у нас теперь есть чистая вода. Внутри что-то обрывается, отдаёт прямо в голову, и подвисший посреди беседы Сашенька в ужасе глотает одну отрезвляющую мысль. Действует сродни пощёчине. — Неужели? — машинально отпечатывают его голосовые связки. Маскировка ищейки работает на все сто — голос поставлен правильно, вопросы подчёркнуто-нейтральные. В споре рождается истина, на допросе — признательные показания. — Каким образом? Сырость поднимается вверх по ногам, протирается сквозь сито выгоревшей ткани долговского комбеза, оседает липким холодцом на голенях, бёдрах и ниже запястий. Похоже на страх. На мандраж перед особенно важным заданием. Штурм там, или поход в лабораторию. Бродяга не то, что не ощущает гнетущего давления обстоятельств, оплетающего мышцы и сухожилия сродни вьюнку на рубероиде — Бродяга даже близко не распознаёт его природы и не подозревает, насколько подлой бывает реальность. В противном случае, он бы не захотел демонстрировать Дегтярёву ямочки на своих щеках, рассказывая о том, о чём начал рассказывать. — Они обменяли их на парочку не особо ценных артефактов. Нашли после Выброса, дошли до какой-то сталкерской стоянки, вернулись сами, живые и здоровые… — А ещё приволокли большой кулёк с таблетками, — заканчивает Дегтярёв за Бродягу. — Ага, — весело усмехается последний, и взгляд под выгоревшими ресницами делается стократно мягче: — Сколько бы я ни пробовал договориться — полный швах, а у Брони получилось. Обещал ещё принести. Здорово, да? Дегтярёв едва уловимо кивает, откровенно пренебрегая тем, что впервые видит улыбку Бродяги. В любой другой ситуации он бы непременно улыбнулся в ответ, но сейчас он лишь клонит шею вниз и прочищает резко занывшее горло. — Когда, говоришь, это было? Кончики пальцев неслышно тарабанят по бледным лишайникам, каблуки берц вскрывают влажную, рыхлую от дождя и червей землю. Бродяга, слышно, чешет затылок. Приоткрывает рот, закрывает. — Ну, два дня назад. Роса серебрится на чахлых бутонах, в крапиве, паучьих ловушках, развешенных между стеблей. У соседнего берега раздаётся короткий, звонкий всплеск, и внутри Дегтярёва что-то больно переворачивается. Зона явно читает его мысли, оценивает происходящее, а потом даёт намёки. Говори, Сашенька. Такие новости нельзя упускать из виду. И Сашенька говорит, кидая мрачный, свинцовый взгляд вдаль. — Два дня назад перебили группу зелёных, тащивших груз от Ростка на Свалку. Бродяга сдавленно выдыхает и будто бы отключается. Молчит. Дегтярёв не оборачивается — не хочет смотреть, не хочет жалеть, потому что без толку, — но всё-таки нашаривает ладонью дальнее от себя плечо и осторожно сжимает уплотнённую, жёсткую ткань. Сбоку теплеет, сердце прижимается к рёбрам, а к щекам издевательски, совершенно не к месту приливает кровь. — Ты уверен? — спустя пару минут переспрашивает Бродяга, и его потухший голос ожидаемо откликается желанием вырвать себе язык. Ищейке нельзя выть о тайнах. Нельзя. Тем более, о тех, что эта ищейка сама разнюхала. — Предполагаю, — уклончиво отвечает Дегтярёв, циклично наглаживая шов на чужом рукаве большим пальцем. — Я не думаю, что их найдут — слишком чисто сработано, но ты должен понимать, что происходит. На плече чуть тяжелеет — Бродяга нерешительно, еле осязаемо прислоняется к нему виском, складывая руки на бёдрах. Вздыхает. Грызёт губы. Слышно, как вокруг поднимается тревожный шелест, грозные, зеленоватые тучи у горизонта ползут навстречу. Кажется, совсем скоро Зона склонится над вокзальным беспризорником и приёмышем-Сашенькой, закроет их своими седыми космами, ляжет щекой на предплечье, и горько-горько заплачет.