Подорожники

***

— Я вот женщин ни разу не видел, — с явной грустинкой вздыхает Булава, подпирая щёку кулаком. — Видел ты всё, может, даже трогал, — сразу же впрягается занятый чисткой автомата Кодак, — но нихера не помнишь. — А может, ты вообще женат был, — охотно подхватывает Серп, подсаживаясь к ним обоим. — Рожа-то у тебя симпатичная. Женщины, говорят, такое любят. Рассуждения о выдавленной из памяти личной жизни напоминают беседу в клубе анонимных алкоголиков. Разожжённый с вечера костёр весело щёлкает сырыми ветками, вбрасывая золу и активные частицы во влажный дым. Дегтярёв растерянно поглядывает то на собравшихся вокруг него монолитовцев, то на дозиметр в своих руках. Датчик тревожно потрёскивает, вторя химическим процессам в обгорающей древесине, и скачущие по дисплею цифры не успокаивают от слова совсем. Бродяга замечает Сашенькино смятение, крадучись елозит задницей по бревну, подсаживается ещё ближе. Слышно, как он со свистом вздыхает в ухо, как теребит грубыми пальцами трухлявую кору. — Мне тоже это не нравится, — понимающе говорит он, глядя туда же, куда и Дегтярёв — вниз, на порозовевшие от холода ладони и сходящую с ума технику в их слабой хватке. — Зато твоих ребят всё устраивает, — крякает в ответ Сашенька, переключая дозиметр на измерение бета-потока. Треск враз становится настойчивее. Выходит, цезий. — Радиация нас почти не берёт, — искренне сообщает Бродяга, и, предвещая возможный спор, добавляет вполне честное уточнение, допускающее размытые перспективы взаимоотношений с онкологией: — По-крайней мере, пока мы не ощутили всех последствий. Дегтярёв поворачивает голову на грубый, шелестящий голос, вперивает зрачки в характерную горбинку на чужом носу. Под рёбрами зарождается теперь уже знакомый, отчасти раздражающий жар. Его природа, ровно так же, как и природа переломов носовой перегородки, настолько проста и прозрачна, что не поймёт лишь последний кретин. — Когда-нибудь они спросят с тебя и за это, — отмечает Дегтярёв, переходя на доверительный шёпот. Бродяга учтиво склоняет голову к плечу, прислушивается. — Стремление к познанию, — наставляет его Сашенька, — приводит к новым вопросам. Вчера их интересовало, опасен ли я, а сегодня они уже спорят о женщинах. Прогресс, как он есть. Дальше будет ещё хуже. — В таком случае, мне придётся искать ответы вместе с ними, — окинув шумную компанию задумчивым взглядом, пожимает плечами Бродяга. — Я ведь тоже не до конца понимаю, почему всё сложилось именно так. Почему завербовали нас, например, а не кого-то ещё. Воздух с трудом просачивается в грудную клетку, закатанную в кевлар и металл, потому что Сашеньке вдруг мерещится — а может, и не мерещится, — что от Бродяги едва уловимо пахнет хозяйственным мылом. Пахнет не столько самой гигиеной, сколько бессмысленной попыткой закрыть глаза на случившееся и стать причастным к разбою вышедших из-под контроля подчинённых. Щёки чуть нагреваются, Дегтярёв смелеет и вдыхает поглубже, ничуть не смущаясь ни факта мародёрства — в конце-концов, сколько воровал он сам, сколько убивал, — ни своей беспринципности, а затем убирает дозиметр в карман. — Смею предположить, что они выбрали лучших из лучших, — просевшим голосом бормочет он, удерживая всё внимание на пульсирующей жиле вдоль чужой шеи. — Не просто же так говорят о разной реакции на пси-воздействие. Кого-то она убивает, кого-то — сводит с ума, кого-то вообще не трогает, а кого-то превращает в вас. — В таком случае, это превращение не пошло нам на пользу, — вполголоса произносит Бродяга, косит глаз на Сашеньку, и вскидывает подбородок выше, словно бы взаправду хочет разглядеть разлапистые ветки сосен и расколотые Зоной звёзды. — «Монолит» объединил нас, научил выживать, но взамен отобрал прошлое и напрочь переписал всё будущее. Так себе обмен, знаешь. Выгоды лично я не получил, да и другие… Сомневаюсь, что у них иначе. — А я слышал, что среди учёных есть женщины! — вклинивается в их секретный диалог чересчур громкий Седьмой. — У Периметра целая база стоит, куда их привозят! Куча женщин в халатах, прикиньте! Куча! Бор тревожно шелестит, впитывая в себя отголоски чужих восклицаний, Бродяга резко пригибается, вновь выглядывая из-за плеча Дегтярёва на разбушевавшихся подопечных. Булава вытягивается вперёд и возбуждённо спрашивает, похожи ли гостьи с Большой на женщин со старых фотографий, Кодак драматично фыркает, заглядывая в ствольную коробку, Серп и все остальные заинтересованно пялятся на торжествующую физиономию Седьмого. — Ещё как похожи! А то и красивее! — И чё, много их? — не унимается Булава, едва ли заглядывая товарищу в рот. — Ты б сначала узнал, есть ли у тебя семья за Периметром, — цокает языком Серп, — а потом бы спрашивал. Где твоя совесть? — А если я узнаю и они мне не понравятся? — ловко поддевает Булава. — Что тогда делать скажешь? Гомон у костра разгорается с новой силой. Кодак шипит на всех, умоляя не превращаться в аборигенов, из лазарета выглядывает удивлённый Фома, опухший от побоев Морж поднимается на локтях из-под своего одеяла, вдали сонно гавкают слепые псы. — Жить с осознанием того, что ты лоханулся! — откровенно угарает над Булавой Седьмой. — Другой ты их же когда-то выбрал! Бродяга отклоняется назад, мажет непонятным взглядом по Дегтярёву. Выгоревшие, косматые брови вспыхивают в отсветах огня, обугленные кости в зрачках расталкивают канифоль и прилипают к хрусталику. — Сань, а тебя там, за Периметром, ждёт жена? — Не, не ждёт, — сразу же отвечает тот, предугадав ответ. Причина появления подобного вопроса предельно прозрачна, как и всё то, что так настойчиво звенит в ночной прохладе между ними двумя. Суровая правда всегда немного отпугивает, и Бродяга, к счастью, покамест аномально слеп для её познания, а Дегтярёв просто не уверен, что способен — что хочет — собраться с духом и шлёпнуть эту бестелесную гниду. Шлёпнуть и освободить обоих. — …Не успелось как-то, знаешь, — бормочет он, моргая трещинам на чужих губах. Бродяга шумно вздыхает и вновь разворачивается в профиль. Смотрит на свои ботинки, на вытянутые вдоль игольника ноги, на сложенные между бёдер руки. Сердце пульсирует где-то в глотке, когда приёмыш-Сашенька тоже решается посмотреть на них и неясно качнуть коленкой навстречу. Коснуться чужой формы самым краем. Задеть. — А если бы ждала, то что тогда? Бродяга заметно деревенеет, словно хочет отгородиться от Дегтярёва забором с колючей проволокой и пулемётными вышками, сплетает собственные пальцы в замок, проводит большим по загорелым костяшкам. Его губы едва уловимо шевелятся, перебирая слово за словом, формулировку за формулировкой. — Я бы, наверное, тебя поздравил. Внутри что-то ёкает, Дегтярёв внезапно прижимается боком к Бродяге и закрывает нижнюю часть лица ладонями, будто его разбирает смех. Бродяга не отодвигается, не отводит ногу подальше, но таращится на него, как на сумасшедшего. Зона наблюдает за ними двумя из непроглядной темноты, стекает вязким, смолистым туманом по уродливым соснам и выжженным полянам. Кажется, живые трупы в её плену отчаянно пытаются чувствовать.