Театр двух актеров

Не верь мне, потому что я лгать не умею, Не жди меня, потому что я и так приду. Я принесу тебе свою надежду А подарю печаль и беду. Слова ясные, только мне известны, В бормотание скучное перелью, Свою улыбку в холодной усталости Бездумно, безголово утоплю. И буду глупо надоедать, И некстати ныть почему-то, Но, как надо будет зарыдать, Я гомерически, тупо засмеюсь. Не верь мне, потому что я лгать не умею, Не жди меня, потому что я и так приду, Я принесу тебе свою надежду, А подарю печаль и беду. Январь 1958 Почти три года разлуки. Почти три года, как она живет без него. Осознание этого казалось странным. До сих пор Люси чувствовала, что прошло совсем немного времени. Но нет. Почти три года Том Марволо Реддл не появлялся в её жизни. И сначала это даже слегка опьяняло — не хуже вина, которое она пила весь первый месяц их «паузы». Она снова ощутила ту утраченную безумность и жажду странностей. Она стала вести богемный образ жизни. Постоянные путешествия — будь то просто поездки или гастроли — не имели значения. Главное было держаться подальше от дома, где всё напоминало о нём. Она продолжала пить, конечно, с перерывами для отдыха печени. К счастью, её организм позволял ей пить много и почти без риска для здоровья. Кудрявые волосы, всё ещё подстриженные под каре, почти всегда жили своей жизнью — выбивались из укладки после каждой поездки, после каждого вечера, проведённого в шумной компании. Но это ей шло: в этой лёгкой небрежности было что-то живое, настоящее. Постоянное пребывание в театре и среди других актёров заставляло забывать о бытовых проблемах. Она погружалась в разговоры о искусстве, духовной жизни, смысле существования и природе человеческих чувств — и каждый раз ловила себя на странной мысли: раньше всё это казалось ей намного проще. Теперь же каждая тема словно имела двойное дно. Люси научилась жить громко. Громко смеяться, легко заводить знакомства, исчезать так же быстро, как появлялась. Её имя всё чаще звучало в театральных кругах — не только в Лондоне, но и далеко за его пределами. Париж, Рим, Вена… сцены сменяли друг друга, как декорации, а она оставалась в центре этого непрерывного движения. Невысокая, лёгкая в движениях, она казалась почти невесомой на сцене — и одновременно притягивала взгляды. Особенно когда её ярко-голубые глаза ловили свет рампы. И вместе с тем — нигде по-настоящему. Всё это напоминало побег. Изысканный, красивый, почти утончённый… но побег. И самое страшное — она прекрасно это понимала. Иногда, в редкие вечера, когда шум компаний утихал, а бокал в её руке оставался полуполным, Люси позволяла себе остановиться. Тишина становилась почти осязаемой. Она подходила к окну — в любом городе, в любом отеле — и смотрела на огни внизу. Отблески света скользили по её лицу, и на мгновение её яркие глаза казались почти прозрачными. И почти всегда она задавала себе один и тот же вопрос: действительно ли она ушла от него… или просто так и не вернулась? — Ты снова задумалась, — прозвучал голос рядом. Люси даже не вздрогнула. Ванесса стояла в дверях, наблюдая за ней с той же спокойной внимательностью, что и несколько лет назад. — Это уже входит в привычку? — легко ответила Люси, не оборачиваясь. — Думать — нет. Уходить в мысли — возможно. Люси тихо фыркнула и сделала глоток вина. — Я не убегаю. — Лжёшь. Это было сказано без осуждения. Просто факт. Люси наконец повернулась, оперлась спиной о подоконник и скрестила руки на груди. Свет подчёркивал линии её плеч и тонкую талию, делая силуэт ещё более выразительным в полумраке. — И куда, по-твоему, я убегаю? Ванесса слегка пожала плечами. — Не «куда». От чего. Пауза. Короткая, но значимая. — Его здесь нет уже три года, — тихо сказала Люси. — От чего мне убегать? — От себя, — так же тихо ответила Ванесса. Эти слова не вызвали мгновенной реакции. Ни злости, ни возражения. Только усталость. Глубокая, почти незаметная. Люси опустила взгляд, медленно прокручивая ножку бокала между пальцами. Несколько локонов упали на щёку, частично скрывая выражение лица. — Знаешь, что самое смешное? — вдруг сказала она. — Я уже не уверена, что если бы он сейчас появился… я бы захотела вернуть всё обратно. — Это не смешно, — спокойно ответила Ванесса. — Да, — согласилась Люси. — Это страшно. Тишина в этот раз была иной. Не пустой — наполненной. — Ты изменилась, — сказала Ванесса. — Он тоже, наверное. — Возможно. Люси подняла глаза. — И что тогда? Ванесса сделала несколько шагов вперёд. — Тогда вопрос не в том, сможете ли вы снова быть вместе, — сказала она. — А в том, сможете ли вы встретиться… как два новых человека. Люси молчала. Где-то глубоко внутри что-то откликнулось на эти слова. Едва ощутимо, почти болезненно. — А если нет? — тихо спросила она. Ванесса остановилась совсем рядом. — Тогда ты наконец перестанешь жить между «было» и «могло бы быть». Люси медленно выдохнула. И впервые за долгое время не потянулась к бокалу. Возможно, впервые за эти три года ей не хотелось заглушить мысли. А услышать их до конца. *** Три года. Когда Том мысленно произносил эту цифру, ему казалось, что это всё бессмысленно. Он не видел её почти три года. И всё это время погружался в свои дела, в свою работу, если её можно так назвать. Он всё дальше продвигался к своим целям. Его власть крепла, так же как и влияние на подчинённых и тех, кого он хотел видеть рядом. Том добивался успеха. Безусловного, холодного, почти безупречного. Его новое имя всё чаще произносили шёпотом — с уважением, страхом или осторожностью. И именно так, как он планировал. И всё же… Это не заполняло пустоту. Он не любил называть это так. «Пустота» звучало слишком мягко, слишком… человечно. Но иногда, в редкие минуты, когда мысли теряли порядок, а ночь тянулась слишком долго, он ощущал что-то подобное. Словно часть его жизни осталась где-то в стороне. Не уничтожена, не потеряна — просто… незавершённая. И это раздражало. Том не привык оставлять что-то незавершённым. — Три года, — тихо повторил он вслух, стоя у окна. Темнота за стеклом не давала ответа. Он давно перестал слать кого-то следить за ней. Не потому что ему стало всё равно. Напротив. Слишком много он знал. Слишком ясно представлял её жизнь без него. Как она смеётся среди чужих людей. Как выходит на сцену, ловя взгляды. Как живёт — полно, громко, словно ничего не потеряла. И это было… неприемлемо. Почему-то именно это. Том сжал пальцы на подоконнике, чувствуя холод камня в ладонях. Он убеждал себя, что поступил правильно. Она хотела паузу — он её дал. Без сцен, без попыток удержать. Ушёл, не оглядываясь. Как положено. И всё же… Почему именно сейчас, через три года, эта мысль снова возвращается? Почему он снова вспоминает, как она смотрела на него в тот день? Не со злостью. Не с обидой. А с чем-то гораздо худшим. Пониманием. Он резко отвернулся от окна, будто это могло изгнать воспоминание. — Это не имеет значения, — холодно сказал он себе. И на мгновение поверил. Но лишь на мгновение. Где-то глубоко уже зародилась другая мысль. Тихая, упорная, почти опасная в своей простоте: он больше не хочет ждать. Не потому что жалеет. А потому что эта история до сих пор не завершена. И, возможно, пришло время решить это… окончательно.