Не люби

«Я люблю тебя», – оглушает голос аль-Хайтама антитезой ко всем мыслям Кавеха о самом себе. Он не может поверить в то, что слышит. Снова, и снова, и снова. День за днём. Он хотел бы, но не верит. Аль-Хайтам видел его ужасным: слабым, потерянным, разбитым, потерявшим всё, причиняющим боль самому себе – и ещё десятки синонимов к эпитету «отвратительный». Кавех ненавидит себя за свою противность. И любой, кто видел эту его бесхребетную сторону, обязательно, без исключений, наверняка должен ненавидеть его. Потому что иначе быть не может: Кавех сам себе самый близкий человек – и сам себе диктатор. Как можно любить человека, который сам себя любить не в силах? А если он не любит себя, разве может он любить кого-то другого? Аль-Хайтам не любит усложнять себе жизнь, а Кавех – синоним к фразе «наживать себе забот». Значит, любить Кавеха аль-Хайтам не может. Это – звучит логично. И нелогично звучат слова аль-Хайтама, которые он повторяет словно мантру, будто надеясь, что это что-то исправит. «Я тебя люблю», — и Кавех почти ненавидит эти три слова вместе. Потому что он не сделал ничего, за что аль-Хайтам мог бы его любить. Потому что он сам не знает, чего он хочет. Потому что он не заслуживает такой преданной любви. А любовь у аль-Хайтама правда преданная: от стола среди пыльных книг душной библиотеки до встречи в таверне – аль-Хайтам всегда любил. Кавех знает, даже если раньше не замечал. И Кавех ненавидит себя ещё больше. Потому что он уверен – он не может отплатить тем же, не может любить так же сильно и всеобъемлюще, не может быть настолько же честным. «Любовь – не разменная монета», — говорит уверенно аль-Хайтам, почему-то прижимая в объятиях всё ближе, не отталкивая, не воротя в отвращении нос. И внутри от этого почти трещит по швам. Но, несмотря ни на что, Кавех тянется в ответ. Снова и снова. Подставляется под ласку, позволяет себя обнять. Может, потому что тоже по-своему любит. Может, потому что хочет быть любимым. Кавех всю жизнь искал одного – принятия. И теперь, получая его раз за разом от аль-Хайтама, он испытывает тупую, пульсирующую в висках боль. Оказалось, что он не может принимать то, чего желал. Не может, потому что оказался не достойным этого. Но Кавех не может от него, принятия, отказаться. Потому что оно – наркотик. И он подсаживается на него, не может оторваться, снова и снова желает впитывать его, падая в пропасть бездны. И за это он тоже себя ненавидит. Но Кавех не может держать всю свою боль в себе, не может замыкаться в своих мыслях настолько долго. Рано или поздно его стакан тревог переполняется; последняя капля – Кавеха накрывает волной. Он взрывается и рыдает, ненавидит себя за слабость, за эту поблажку самому себе. И аль-Хайтам снова его принимает, снова обнимает, прижимая к себе, не воротя нос, снова шепчет, что любит его любым. И Кавеху так больно, что он отчаянно хочет верить с двойной силой, хочет быть искренне любимым и любить в ответ. Затвор внутри, поставленный самим Кавехом, всё же надламывается – он рыдает уже без стыда и стеснения, надеясь, что и это аль-Хайтам примет, что и такому ему будет говорить о любви. И аль-Хайтам говорит. И аль-Хайтам принимает. Сквозь громкие всхлипы, сквозь стены вокруг Кавеха, сквозь боль дотягивается до нежного раненого сердца, до самой души, пытается залатать порезы, отреставрировать надломы. «Я тебя люблю», — шепчет оглушающе аль-Хайтам, и Кавеху кажется, что он верит. Всего на секунду, но верит. И в этой вере чувствует, что любит и сам.