3:31

      говорят — да все говорят, правда: и Имперские методички, которые хотелось бы сжечь на костре все подчистую (и можно, почему нет, в них все равно никакой ценной информации), и Кейт, которой Калеб еще мог бы поверить, и Шерон, которую вообще никто не просил раздавать такие советы и которой он не верит от слова совсем, — что в отношениях должно царить идеальное взаимное понимание.       Калеб на каждой такой методичке бы перечеркнул эти слова — и написал, что это должно быть скорее взаимное принятие.       он никогда, думает Калеб, пока прижимает к себе Кавински со спины и они оба курят в окно, не поймет этого мужчину.       вернее, не поймет содержимого его головы, того, как там все устроено, биохимии мозга (пусть в подобном он и в целом не разбирается. это не какая-нибудь техника, это не так просто), мыслительного процесса — и не поймет до конца, почему именно его так тревожит именно то, что тревожит.       на часах — три тридцать один ночи; Калеб проснулся от того, что Кавински беспокойно ворочался во сне, и в итоге разбудил его — ну, как сделал бы любой разумный человек, понимая, что у кого-то кошмар.       и теперь они курят в окно, на столе остывают две кружки с чаем, а Кавински все еще потряхивает.       возможно, теперь из-за холода — из одежды на нем только пижамная рубашка Калеба (та, которая фиолетовая, но по версии Кавински розовая), а на улице ранняя весна, минусовые температуры по ночам и вообще как-то паршиво.       купола больше нет — зато есть снег, что то тает, то снова выпадает, создавая хлюпающую под обувью грязь; Калеб каждый раз после прихода домой чистит ботинки, чтобы те снова превратились в сущий кошмар после очередного рабочего дня, пусть и ходит-то он только от и до мотоцикла.       а еще он — ну, когда приходит домой — ставит ботинки Кавински на подставку для обуви, вешает его куртку на крючок и идет на кухню сразу с пачкой сигарет.       ночью они просыпаются не сказать, чтобы часто, но случиться может в любой момент — так что, вот.       жизнь Калеба — все еще бумаги, дела, работа, попытка привести бывшую Империю в порядок, пока что с переменным успехом; сложно убедить сразу миллионы человек изменить мышление, начать решать за себя, начать жить своей жизнью.       для Калеба как будто и не изменилось ничего. только в его квартире теперь живет Кавински, вместо надоевшего комбинезона он носит костюм с галстуком, а алгоритм — работа — больше не напоминает такую пытку.       и умер Войд.       эта фраза казалось не так давно сюрреализмом, тем, о чем даже мечтать было нельзя — а то вдруг узнают и отправят на ликвидацию; а потом Калеб увидел чертов труп своими глазами, увидел Кавински с пистолетом в дрожащей руке, что спустя десять лет наконец сумел взглянуть в глаза тому, что угнетало его столько времени.       вот этого — смешанных чувств Кавински на эту тему — он и не понимает; но не значит, что не может принять.       Калеб испытал лишь облегчение от того, что от человека, в котором не осталось-то ничего человечного, осталась лишь пустая оболочка, состоящая как минимум наполовину из металла, да наверняка какие-нибудь записи в Имперских документах.       как бы Войд ни настаивал на том, что именно он сделал Калеба таким, какой он есть… ладно, нет, так и было. только не таким, чтобы бездушная машина по исполнению приказов, к каким пытались привести и Наблюдателей, а хорошим актером, что научился показывать именно то, чего от него ждали; что до конца уверенно играл свою роль, пока не был уличен в предательстве, пока у самого не оказался меч у горла.       Войд обошелся с ним иначе, чем с другими — но даже на это Калебу было плевать.       он давно похоронил в себе веру в человечность Войда — если она когда-то и была вообще.       Кавински? другой разговор.       Калеб целует мужчину в светлую макушку, вытянув руку с сигаретой куда-то за окно, чтобы стряхнуть пепел; и вспоминает, как после того, как Кавински выпустил в Войда целый магазин, он, будто жалея, опустился рядом с трупом, обнял его; и Калеб тогда отвел взгляд, будто не хотел нарушать то, каким для Кавински был этот момент личным, пусть и не понимал до конца эту их связь.       и только через несколько минут, показавшихся вечностью, он помог Кавински подняться, прижал к себе вопреки тому, что тот был заляпан кровью, повез в штаб, потом домой — а на вопрос про Войда, что только и успела задать в штабе Кейт, когда они приехали как бы отчитаться, Кавински лишь сухо ответил, что тот был ликвидирован.       конечно, формально это была не ликвидация — но все равно что так; и Кавински об этом больше старался не говорить, будто считал, что прошло и прошло.       а потом просыпался от кошмаров — в которых, Калеб уверен, он видел Войда.       он слышал от Кавински, что с ним происходило — не целиком, частями, но этого было достаточно, чтобы к Инспектору у Калеба еще при его жизни ненависть усилилась стократно.       а вот Кавински, кажется, даже несмотря на все то зло, что сотворил с ним Войд, однозначно, безоговорочно его ненавидеть не может.       вот именно этого Калеб никак и не поймет.       однако…       как бы ни хотелось иногда замучить Кавински вопросами, почему именно так, Калеб молчит — потому что понимает, что убийство Войда знатно проехалось бывшему (теперь уже точно) Наблюдателю по мозгам.       именно убийство — потому что слово «ликвидация» сгинуло вместе с Империей и с самим Войдом, и это хорошо.       и вместе с тем сгинул, к слову, и Винс — не Кавински, нет; тот образ, что возник у него под влиянием Войда, под влиянием ситуации, пусть не рушился на кусочки, но утрачивал свои самые скверные детали вроде употребления наркотиков.       и Калеба это радует — и нет, он Кавински не заставлял все это делать; тот как будто сам наконец был готов медленно отпускать свое прошлое и привязанные к нему зависимости.       — ну как ты? — полушепотом спрашивает Калеб, и Кавински прижимается спиной к его груди еще сильнее и затягивается сигаретой — и что-то бормочет себе под нос прежде, чем ответить чуть отчетливее:       — лучше. мне снился… сам знаешь, — Кавински скрипит зубами, и Калеб аккуратно кладет голову на его макушку, как будто пытаясь его спрятать чуть ли не в себе.       не в первый раз, не в последний — они с Кавински друг у друга какое-то время только и были, ну, из тех, кто мог оказать поддержку друг другу, подставить плечо; только с тех пор, как они познакомились, узнали друг друга, стали ближе, эта связь стала какой-то…       совершенно иной.       они… ну, наверное, куда ближе, чем друзья, да раз уж и живут вместе, и спят в обнимку, и занимаются сексом, и курят вот так поздно ночью (или рано утром?) в окно на кухне, понимая друг друга совсем уже без слов.       про понимание…       да, наверное, действительно — Калеб думает правильно.       понимать необязательно, но тут тоже оговорка: необязательно понимать во всем.       так-то Калеб понимает, что Кавински ощущал по поводу гнета Империи, смерти близких людей (что хорошо, что не произошло на самом деле в случае Кейт и Радана…), по поводу многих других мелочей.       а никто, наверное, не понимает вот чего: как он так легко после “ликвидации” Кейт и Радана сумел простить Кавински и остаться с ним даже после подобного.       а, ну… это было ни фига не легко, думает Калеб, и, Кавински, кажется, чувствует его напряжение — ибо находит руку Калеба, которой он его приобнимает, перехватывает ладонь и слегка сжимает, поглаживая большим пальцем.       Калеб натянуто улыбается уголком губ — и думает о том, как тогда был зол, что был готов рвать и метать — только удар от Кавински в голову охладил пыл, а спустя несколько часов напряженного молчания между ними и злых взглядов (хотя у Кавински он был скорее… потерянный) Калеб собрался с силами наконец поговорить с Кавински.       он почти уверен, что те полчаса, что они провели, запершись в одном из бесчисленных помещений лаборатории, остальные либо пытались угадать, кто из них победит в драке и сильнее побьет другого, либо волновались, что они действительно подерутся; только тогда была пропущена лишь пара ударов, остальное время они отчаянно цеплялись друг за друга и полушепотом говорили о том, что это пиздец, но дальше будет только хуже — и, как следствие, о том, что в этом пиздеце, что бы ни случилось, им надо держаться друг за друга.       конечно, это было не моментальное прощение. не мгновенное успокоение, не смирение, при котором тупо махнул рукой и продолжил жить дальше — но болезненное принятие, которое Калеб проходит рука об руку с Кавински.       что еще там про принятие…       наверное, вот почему многим так не нравится Кавински: есть вещи в нем, что люди не готовы принять, будь то очень фривольная манера общения, спонтанные поступки, что хрен предугадаешь, то, что он Наблюдатель (благо, теперь и правда бывший, а не, как говорил Кавински, “я бывший Наблюдатель, но бывших Наблюдателей не бывает”), что связан с подпольщиной, что, как внешне кажется, он не самый надежный человек — ну как, скажите, можно положиться на человека, которому присуще все вышеперечисленное?       а Калеб смог. доверился. и, что, наверное, в разы сложнее (хотя черт его знает, они оба сложные), сумел добиться того, чтобы и Кавински доверился ему. снял перед ним очки, что были его маской, скрывавшей от мира его истинные чувства и эмоции, скрывали глаза, что отражали его внутреннее состояние, которые из всех черт лица у Кавински единственные были неспособны на ложь.       и только Калебу, кажется, из всех людей было позволено эти самые очки с него снимать, обнажать душу и то, что в действительности было у Кавински в голове — а, с другой стороны, долгое время только Кавински было позволено знать, что волнует Калеба (и что его вообще что-то волнует).       кажется, между ними было что-то особое. то, что описывают в дурацких романах, что Калеб всей душой ненавидит, потому что в них пишут полную ересь (как и в блядских Имперских методичках), только как-то…       по-их, что ли. не как у каких-то гипотетических влюбленных — как у Калеба с Кавински.       и, честно, Калеб никогда не думал, что у него будет так. что однажды с ним бок-о-бок окажется кто-то, кого он будет понимать без слов, кому сможет доверять безоговорочно. кто-то, кого…       хочется сказать что-нибудь, прервать тишину — ибо слишком много важных мыслей роится в голове Калеба; только Кавински все еще в его руках, и Калеб расслабляется, и Кавински это чувствует.       Калеб вытягивает руку, чтобы выбросить окурок, и Кавински бросает следом свой; наверное, не стоило бы сорить на улице, но обычно Калеб и не позволяет себе подобного — только в такие моменты, как сейчас.       — тебе лучше? — спрашивает Калеб, и Кавински изворачивается в их руках, дабы заглянуть Калебу в лицо.       — лучше, — говорит он, и, пусть голос мужчины еще немного подрагивает, но глаза говорят, что ему стало спокойнее; наверное, спасибо за это нужно сказать и прохладе из открытого окна, и сигаретам, что еще, наверное, в Империи производили (м-да, наверное, там чистого табака… да нет там чистого табака. старые добрые паршивые Имперские сигареты, а других пока и нет, это не в приоритете), но в основном — самому Калебу.       судя по тому, как Кавински сжимает его на мгновение в объятиях прежде, чем кивнуть в сторону спальни, так это и есть.       и, закрывая с мягким стуком окно и следуя за Кавински, Калеб пытается подвести под всеми мыслями черту.       выходит то, что он ненавидит бумажки, Империю, которой больше нет, и Войда, что погиб вместе с ней.       и…       Калеб вообще не то что бы уверен, что знает, что такое любовь, особенно в романтическом смысле — но, попроси его кто дать этому определение, кивнет в сторону Кавински.       он любит его. и знает об этом.       неважно, что не знает, как именно это устроено — потому что в плане чувств не всегда возможно и обязательно понять даже самого себя.