И чайки снова закричат

      Из лангхуса семьи Альгвейра доносятся истошные женские крики.       Всех мужчин выгнали заняться делами полезными, а в доме остались только четверо: Ханджи, как повитуха, и ещё трое — мать мужа и мудрые старухи, которые повидали на этом свете больше новорождённых, чем рыбы в море водится.       Двое женщин роженицу держат с двух боков, та раскачивается из стороны в сторону, лоб её покрыт испариной. Ханджи вытирает пот тканью тёплой и шипит тихо:       — Окна откройте. Двери. Всё откройте! Не видите, что ли, ребенок не идет?!       Все переглядываются, шикают, но приказанное выполняют. Взгляд Ханджи падает на пояс одной из присутствующих. Скалится, шикает, и резко узел дёргает:       — Так вот потому и не идёт! Узлов понавязали! Ещё не хватало, чтобы пуповина шею обвила!       Ветер за окнами ноет скрипуче, принося за собой запах морской соли и водорослей с берега. Ханджи дышит вместе с роженицей и подол платья теребит, пальцы трутся о сухую грубую ткань, но хоть отвлекает немного.       Только этого сейчас не хватало. В последнее время в деревне младенцы хоть и рождались крепкими, со временем переставали плакать. Потом — есть. А затем угасали. Даже самые крепкие мальчики страдали от неизвестного недуга, и Ханджи, хоть и знахаркой была и сейд вести умела, сейчас не помогали ни знания, ни руны.       Как ещё договориться с норнами? Как объяснить им, что деревня вымрет, если так пойдёт и дальше?       Роженица снова издает крик протяжный, её дыхание сбивается, силы тело покидают, колени подкашиваются. Старшие женщины качают головами: первородка. Молодая ещё совсем. Сколько ей там, шестнадцать?..       Ханджи напевает гальдр голосом низким и ритмичным, чтобы роженица дышала ей в такт. Зовет Фрейю, Фригг, а в голове, перепуганной птицей бъётся: молю, услышьте…       Но нити судьбы давно уже сотканы, переплетены и всё, что Ханджи сейчас под силу, это омыть младенца. Перерезать пуповину ножом в огне окалённым. Единственный узел в доме вяжет.       Малыш кричит. Розовый сморщенный мальчик. Астрид повезло, принесла мужу наследника. Ханджи улыбается нервно, хвалит роженицу, бьёт её по щекам, чтобы не уходила.       — Давай, родная. Куда, куда пошла? Открывай глаза, открывай, дыши. Ещё послед.       Когда Астрид рожает послед, Ханджи заматывает его в старую холщовую ткань и велит матери мужа зарыть его под порогом.       — Привяжем ребёнка к этому месту. Только живи, — вторит Ханджи. — Живи, разорви эту проклятую связь, что окутывает нашу деревню, — и затем добавляет шёпотом, — потому что я уже не знаю, что ещё придумать…       Малыш крепкий. Роженицу на кровать укладывают вдоль стены, дают питьё, зовут отца. Альгвейр ребёнка осматривает, кивает, созывает всю семью. Ханджи уже в дверях стоит: она здесь больше не нужна.       За спиной гомон слышен, крики радости. "Наследник!" — кричат мужики. Просят воду принести, окропить младенца, признать его. Одобряют, значит.       Ханджи губы поджимает. Если через неделю и он перестанет кричать, то рановато его в мир людей приняли, рановато имя дали.       Но не говорит ничего. И так косятся, и так смотрят глазами злыми. Смотрят и зовут. Амулеты просят, руны начертить, обереги. Ханджи никогда не отказывает, знает: боятся, но верят. Только шепотки к спине прилипают гадкие: вёльва беду навела, асов прогневала.       А обереги за поясом держат, в пелёнках прячут.

ꕀꕀꕀ

      Дома свеча догорает.       Все спят уже давно, роды затянулись, а люд нечего будить почём зря. К люльке младенца подходит, гладит дочь по волосёнкам тонким, мычит мелодию убаюкивающую.       Сигрид. Так отец мужа её нарёк, принял её в этот мир, водой опрыснув, дав имя матери Вальгарда.       Ей самой остаться разрешили, в отчий дом не вернули. «За брата Вальгарда скоро засватают, идти придётся», — думает Ханджи. Вот сейчас только, отскорбит положенный срок и пойдёт.       Глаза закрывает и видит, как волны холодные берег лижут. Как муж её в пене морской лежит, с глазами рыбьими.       В углу овца тихо блеет, посапывает. Не знает еще, счастливица, что завтра на блот пойдёт. Старшина решил всё давно, только исполнить осталось.       Верит, что после жертвы Фрейе всё в порядок придёт, привычный и правильный. Слабых долой, а сильные жить будут, как и положено.       Ханджи брови хмурит. Дочь уже со вчера не кричит и не плачет, только ест. Берёт сосок, пососёт немного и выплёвывает. Грудь молоком наливается, делается больная и твёрдая, сцеживать приходится, со слезами и криками. Она язык прикусывает и проворачивает ритуал привычный, чтобы не разбудить домочадцев.       Кошка у ног трётся, мурлыкает. Позднее мышь приносит, еле живую, уже погрызенную. Та пытается убежать, хромает, а кошка её лапкой за хвост цепляет, затем отпускает.       На утро Ханджи находит под кроватью только маленький белёсый хвостик.       Овцу по голове гладит, по шёрстке мягкой. Молча на курган идёт, положить мёда и яств на мужа могилу. Слёз горьких не льёт, только волосы распускает и склоняет голову.       Хочет попросить, чтобы перестал приходить во снах, а он всё является и является, будто просит о чём-то неведомом, о чём Ханджи и сама знать не знает.       Глаза у него всегда пустые, мёртвые.       Рукоять ножа на его могиле большим пальцем гладит, будто убаюкивает.       — Отдыхай спокойно, милый друг, береги нас, от бед и ненастий.       Слова «любимый» выдавить не получается.       Столько сказать хочется, но рот на замке держит, слово лишнее бросить боязно, как бы драугом не заделался, услышав то, что слышать не положено. В голове же ворох мыслей неспокойных, она душит их отчаянно, что хруст колец под пальцами чувствует.       Она сидит рядом, смотрит на море, ледяное и чёрное, смотрит, как фэринги отчаливают, такие же, как и его когда-то.       Люд уже у камня ритуального собирается. Костёр разгорается. Ханджи юбки подбирает, идёт медленно, думает. Какой бы отвар приготовить: для аппетита, для… жизни?       Десятки мазей, настоек, растирок перепробовала — бестолку всё.       В голову околесица лезет только. Дали бы ей хоть одно тельце маленькое да отвернулись, может, причину бы нашла, но и так слишком многого просит.       В голове птицей шальной пролетает пролетает: «Пусть косятся. Пусть изгоняют, пусть делают что хотят».       Под ногами хрустит — улитка. Панцирь тонкий ломается на осколки мелкие.       У камня толпа уже беспокойная. Все друг на дружку косятся, губы поджимают. Когда Ханджи продирается сквозь них, кто-то шикает, но молчание хранит.       Овцу приволокли уже.       Пиво и мёд около камня возложили. Старейшина прощения у Фрейи просит, молит смилостивиться над деревней, увести от них беду и невзгоды, в верности клянётся.       Овца глазёнками хлопает, назад пятится, будто чувствует дело неладное.       На бок кладут, мужики за лапы держат. Надрез делают быстрый, почти безболезненный. Кровь светлая в чашу брызжет струей сильной. Пальцы в момент в алый окрашиваются.       Ханджи отворачиваться не думает, смотрит взглядом прищуренным, как жизнь тело животного покидает. Как брыкаться пытается, как слабеет, как пустеют глаза.       На алтарь Фрейи разбрыгивают и молят, молят, молят…       Ханджи глаза закрывает, прижимает руки к груди и просит малодушно: «Помоги».       Ветер осенний под полы платья задувает, глаза от дыма костра щиплет до слёз мелких.

ꕀꕀꕀ

      Во время пира бараниной жертвенной шум волн и крики рыбаков, прибывших домой, разрывают.       — Знахаря!.. Знахаря, срочно! Живая, кажись! Кажись дышит!       Ханджи с места срывается, наспех руки, жиром заляпанные, об полы платья вытирает. К берегу бежит, на острые камни ступая, дороги в темноте не разобрав. Одним, кажись, пятку режет. По ноге течёт тёплое, но боли не чувствует.       Сразу к лодкам ныряет, волны ноги кусают, обувь мокнет сразу, раны касается. Шикает, смотрит, что вода принесла.       Девушка. Молодая, бледная, холодная, как ледышка. Сразу веки поднимает, на глаза смотрит: серые, но живые. Грудь едва поднимается.       — Поднимите её!.. Посадите! Боги, поднимите, пока воды не наглоталась ещё больше!       По спине стучит, воду из груди выбивает. Льётся изо рта струйкой крупной, водоросли выплёвывает. В руках рыбаков обмякает.       — Это наша? Не похожа, — говорит кто-то.       Ханджи в голове прокручивает, но лицо незнакомое. Худое, бледное, волосы чёрные и длинные, по шее змеятся волнами мокрыми.       — Ко мне тащите, — вздыхает Ханджи. — Будем смотреть.       Дадут ли добро, ведать не ведает. Но и бросить умирать под скалами не может.       Мужа отец щурится, головой качает, но разрешает, лежанка всё равно свободная. Ханджи губы прикусывает: лежанка Вальгарда.       Шкурами тёплыми дар морской укрывает, питье в рот вливает тёплое. Вода течёт по губам, по шее, глотает медленно. Руки ледяные до утра меж ладоней своих растирает.       Мечется между дочерью и гостей нежданной ночь целую. Грудь ребёнку в рот положит и садится рядом с девушкой снова, за дыханием следит.       Шкура медленно вверх-вниз поднимается.       Если дотянет до рассвета, может, будет жить.       Та дрожит мелко, бормочет во сне что-то неразборчивое. Ханджи думает — хоть говорит и ладно.       Сама бормочет что-то невнятное, ворох слов глупых.       — Ты не рыбка ведь, нечего плавать так поздно.       Волосы пальцами перебирает, водоросли из них вынимая. В них ещё пару перьев запуталось. Полосатые, коричнево-белые, будто соколиные. Кошка ей на ноги ложится, поудобнее устраивается и лапками шкуру наминает.       Ханджи прогнать пытается, но животина всё равно возвращается.       — Ладно, лежи, дура хвостатая.       Под утро ворочаться начинает, встать пытается. Ханджи руку ей на грудь кладет и на кровать обратно отталкивает.       — Спи. Ты замёрзла. Силы нужны. Куда собралась, путница дальняя? — и улыбается дёрганно.       Отвар из баранины с блюда выпаивает, как ребёнка. Глотает жадно, Ханджи шикает, отбирает.       — Не спеши. Не спеши. Всё твоё.       Гостью свою не в самых надёжных лапах оставляет, но с утра младенцев осмотреть надобно. Каждый дом обходит и вздыхает горько: все вялые и хилые, едят плохо, не растут почти.       Отродясь Ханджи вспомнить не может ни года ни месяца, когда все младенцы повально мёрли. И ведь ни жара, ни сыпи, ни рвоты. Просто гаснут. Все.       Только у Астрид пока ребёнок держится, день от роду всего. Плачет, спать матери молодой не даёт, ручками к ней тянется.       Зря овцу резали только.       Когда домой возвращается, гостья сидит на скамье, люльку с Сигрид качает. Хмурится:       — Какой спокойный ребёнок.       — Она умирает, — Ханджи плечами пожимает и глаза отводит стыдливо. — Как и все дети в деревне. Но я рада, что ты ожила. Нам сейчас очень чудес не хватает.       Садится рядом, ручку люльки перехватывает, на дочь смотрит, но отворачивается вскоре. Сердце в груди сжимается болезно.       — Я Фрида, — тихо говорит гостья, — это всё, что я помню. Помню волны, а потом…       — Неважно, хоть Фрида, хоть сайда, боги, что я несу, — головой мотает. — Вспомнишь, откуда ты — вернёшься. Не вспомнишь… — нервный смешок с губ срывается. — Если хоть что-то делать умеешь, никто тебя прочь не погонит.       — Умею кое что, — кивает она и дочь Ханджи по лбу гладит. — Красивая…       Губы сухие облизывает, молчит долго.       — Я бы помочь могла вам. Немного сейд вести умею.       — Я тоже, — тихо говорит Ханджи и отворачивается. — Не помогает.       — А можно я попробую?       Та кивает. Хуже она не точно не сделает, если конечно, добро дадут. Тут и к ней самой в глаза не смотрят, а уж чужачка, которую из моря выловили, как рыбу дохлую…       Укладывает Фриду, накрывает шкурами.       — Сил набирайся, пробовальщица морская. Воды солёной уже распробовала.       Пальцами проводит по лбу белому, от чего-то руки сами тянутся. Но Фрида не отстраняется, только льнёт в ладони Ханджи горячие, щекой трётся.       Сама отдаляется. Вздыхает и пытается накормить дочь. Та ест вяло, но силы ещё есть. Ручки к груди тянет, но вскоре отворачивается и с губ молчаливый крик срывается.       Даже плакать сил нет.       Ханджи жмурится и трёт переносицу.       Всё протекает так же, как и со всеми умершими младенцами.

ꕀꕀꕀ

      На утро следующее Фрида действительно за дело берётся.       На ногах слабых от дома к дому ходит, предлагает амулеты за плату маленькую. В деревне бедные все, до единого, но и плата — странная…       Ханджи смотрит издали, слушает и не понимает.       Собирает гостья не подаяния, а истории. О любви.       «Глупость какая», — думает Ханджи и фыркает. Сейд не помогает. Уж если её сейд не помог, с чего бы Фридиному…       С детства ведь от матери училась сейд вести. Та — от бабушки. Все в роду её умели, да так, как никто не мог.       Вот только сейчас руки по локоть в дерьме детском — ищет что угодно, хоть червей белых, хоть ещё что, лишь бы зацепиться. С червями хотя бы понятно, что делать.       Женщины на предложения Фриды фыркают, отворачиваются, детей под юбки прячут, одна за другой. Только Гудхильд, которая слывёт дурочкой, соглашается. Вечером в лангхусе, у огня сидя, сестра мужа рассказывает, что подслушала днём:       — Ты представляешь! — начинает она. — Эта дурёха призналась, что мужа своего не любила! Пока два года назад с горячкой не слёг… Помнишь же, помнишь?       Конечно, помнит. Ханджи ведь даже верить не верила, что выживет. Огнём горел, в бреду метался, всё имя Гудхильд стонал, а та сначала губы поджимала и отдалялась, а потом с ложечки кормила. Песни пела ему, не хуже скальдов.       — Говорит, теперь жить без него не может! Ночами не спит, когда он в море уходит…       — И что? Амулет дала ей Фрида? Сдержала обещание?       — Ага. Бредни это все. Зря только время тратит. Вымрем мы все. Того и гляди вымрем, — сухо говорит она. — Спать иди.       — Да какой там, — Ханджи прижимает Сигрид к груди, пытаясь согреть её хоть немного, хоть немного вдохнуть в неё жизнь. — Спать… — смеётся нервно. — Вот разберёмся с напастью, тогда и посплю. Нет у меня сейчас иного предназначения. Думаешь, просто так меня вы здесь держите? Думаешь, не полетят в меня упрёки, когда к зиме ни одного младенца в живых не останется?..       И ведь не слушает её никто уже.       Засыпает случайно. Только голову вниз кладёт, как глаза закрываются сами. Ребёнок на руках лежит смирно, будто мёртвая уже. Веки Ханджи дёргаются от света пламени, в голове туман.       Чувствует, как Фрида нежно берёт дочь из ее рук и что-то шепчет тихо. Мычит колыбельную неизвестную.       — Верни… Не трогай… Селёдка упрямая…       Сон кусками дёргает. Просыпается, смотрит на потолок и обратно падает.       Видит Фриду, которая скачет по деревне на упряжке, кошками запряжённой. Потолок. Видит Вальгарда, живого на этот раз. По полю идёт цветущему, ноги в траве тонут. Глаза света полны яркого. Потолок.       Даже в мыслях запрещает себе думать о том, что не хочет, чтобы он снился больше. В Вальгалле его увидеть жаждет, а видит лишь траву да небо синее.       Как его глаза.       Потолок мутнеет и чернеет.       От резкой боли в голове просыпается. Чувствует руки нежные, что за волосы тянут. От них смолой пахнет, липкими кажутся. Голову поворачивает — Фрида.       — Эй… Ты чего?       Та молча гладит её по щеке и тихо отвечает:       — Волосы спутались. Ты не расчёсываешься. Лежи, я сейчас расплету.       — Пусть этим занимаются те, у кого время есть на такие глупости, — бурчит под нос себе беззлобно.       Та молча тянет на себя прядку, гребнем колтун разбирает. Кожу дёргает, но не больно почти. Так… Раздражает.       Когда косу ей плетёт, к стене отворачивается. Лицу жарко до ужаса. Пальцы нежные слишком. Жмурится. Говорит, что от боли.       — Селёдка ты. Не стоило.

ꕀꕀꕀ

      Сын Гудхильд на утро, как будто ничего не случилось, есть начинает. Щёки розовеют, лицо будто жизнью наливается.       Кричит, плачет, трясёт ножками и ручками. Улыбается ртом беззубым.       Ханджи руки в кулаки сжимает — платить ей нечем. Глупо-то как.       Лучше бы курами взяла, яйцами, серебром — она бы нашла. А где отыскать то, чего никогда и не было?       Женщины уже у дома её толпятся. Младенцев своих приносят, шепчутся друг с дружкой, старшие дети за юбки держатся, по сторонам глядят пугливо. Мужики головы отворачивают, не говорят ничего.       Нечего в дела женские лезть.       Фрида каждую слушает внимательно. Краем уха Ханджи тоже улавливает, правда, обрывками. У неё своих дел по горло, и одно из них — лицо держать.       Одна говорит шёпотом, глаза отворачивает, на огонь смотрит.       Говорит, мужа сестры годами любила. Никогда себе лишнего не позволяла — ни взгляда, ни улыбки, ни приблизиться. Стол с ними делила, роды у сестры принимать помогала и молчала, молчала, молчала… Когда он в море сгинул, на кургане ночью, пока никто не видит, слёзы лила крупные.       Молча свой амулет с рунами получает и уходит, голову вниз опустив и глаза пряча.       Сольвейг, молоденькая самая, слёзы по лицу мажет, плачет Фриде в плечо и на ухо ей шепчет:       — Сосед крышу чинил, пока муж в море был. Ничего не было, ты не подумай. Просто соскользнул, а я за руку его взяла, подхватила. Дольше нужного держала. Ничего не было, — повторяет она. — Но я помню до сих пор каждый мозоль на его руке…       Глаза отводит, песчанную насыпь пола носком дербанит.       Фрида молча руны на дереве режет, лишнего не спрашивая. Кошки трутся об её ноги, мурлычут, а ведь от неё даже рыбой не пахнет. Так только, одно прозвище глупое лишь.       Руны, что Фрида пишет, неизвестны Ханджи. Всё, чему её учили женщины её рода, теперь бесполезным кажется. Тайны, которые Фриде ведомы, ей чужие вовсе.       Смотрит на Сигрид, гладит её по щеке пальцем, будто прощается. Очередь у дома всё уменьшается и уменьшается. Женщины амулеты к груди прижимают, будто верят уже, что невзгоды отступают.       — Ну а ты? — кивает на неё Фрида. — Ты — расскажешь?       — Было бы что. Я есть люблю. Нарывы вскрывать. Когда дождь стучит по крыше, нравится. Тебе не эти истории нужны, верно? — плечами пожимает. — Есть будешь?       Головой качает. Ханжи молча перед ней еду ставит, сельдь с кашей овсяной.       — Устала, наверное, столько слушать. Поешь, и так хилая.       Ложку держать не может нормально, будто видит впервые. Сначала тянется к сельди руками, но Ханджи бьёт Фриду по пальцам. Рыбу варёную на кусочки разламывает и ложку в руку её укладывает.       — Ты не дикарка ведь.       На следующее утро все дети, что амулеты получили, в себя приходить начинают. Ханджи словами последними себя клянёт. Асы прознают ведь, не съедят её ложь. Испортит всё, если историю придумает ненастоящую.       Потому молчание хранит.       Молча обрабатывает раны у Астрид, что родила недавно, настойка жжёт плоть нежную, но Ханджи колени рукой придерживает, не давая в клубок съёжиться.       — Всё заживает хорошо. Ещё немного, и сможешь снова ночи с мужем проводить.       Свою Ханджи проводит сначала за обработкой стопы рассечёной, затем грудь пытается сдавить, но та каменная и болит до потери сознания, только касаешься.       Ханджи жар чувствует, что по телу разливается и глаза закрывает, пытаясь размять то, что не разминается.       Фрида, сидевшая у огня с кошкой на коленях, ставит животное наземь и подходит тихо. Руки Ханджи убирает нежно, и говорит:       — Отвернись. Дай я попробую.       Губы сами поджимаются.       — Я сама. Я знахарка, я умею.       — Верю, — говорит она, и голову её без спросу к стене разворачивает.       Ткань горячую на грудь кладёт, сама тем временем по голове гладит. Пальцы, длинные и тонкие, меж волос путаются. К горлу обида подступает злая.       Пальцы в круг на ореоле смыкаются, а рука вторая нежно от груди к соску идёт. Молоко сначала капает медленно, по капле болезненной, а затем льётся струйкой тонкой прямо в миску. На мгновение облегченье наступает, и Ханджи в сон валится.       Видит чаек, что над морем летают, не кричат только, будто немые. Волны шумят, о скалы бьются и возвращаются на глубину.       Изо сна тепло вырывает мокрое. Снова тряпка горячая, пальцы влажные губ касаются, молчать наказывая.       Боль снова повторяется, и за ней снова приходит покой.       Голову на бок поворачивает, смотрит, как в огне огонь слабый поленья доедает, и в дрёму тягучую обратно падает.

ꕀꕀꕀ

      Из сна запах козы вырывает.       Глаза распахивает и видит, как коза у лежанки Фриды примостилась и волосы ее жуёт.       — Вон пошла! Вон! — кричит и тряпкой машет, отгоняя. — Чудище рогатое! Кусок уже отожрать успела, оставив от длинных почти до пояса волос, до лопаток. Щеки обжигает горячим, животное за рога оттаскивает, собирая волосы по земле разбросанные.       Тряпкой в козу кидает.       — Это жри! Дурында!       Фрида смеётся беззлобно, скотину по голове гладит.       — Ерунда. Отрастут, — мотает головой, проверяя, насколько сильно откусили.       Ханджи за нож берётся, острый, только недавно точила. Проводит по копне черных волос, отмеряя, где резать. Маленькими прядками берёт, отсекая лезвием острым быстро одну за другой, по плечи самые.       Огню скармливает. Те в языках пламени танцуют и съёживаются, сжимаются, в пепел обращаются, оставляя за собой тонкую струйку едкого дыма, в крышу уходящего.       Фрида пальцами по волосам ведёт и улыбается так, что в груди всё в узел морской сжимается.       Остаток дня за работой проводит, настойки пополняя, навещая детей, которые уже все в себя приходят. И даже самые неверующие теперь порог её лангхуса обивают.       Вдова, такая же, как и сама Ханджи, с улыбкой горькой рассказывает, что первого мужа любила до дрожи. Ожерелье показывает простецкое и небрежное, но по сей день хранит которое.       Ей Фрида амулет дольше всех режет, часть рун знакомы глазу Ханджи, а часть чужие совсем, искривлённые и непонятные, рисунок прочитать не удаётся, ни в слова уложить, ни в песню.       Ханджи голову опускает, дочь в макушку целуя. Та не ела весь день, отказывалась брать в рот грудь, ручками вялыми отпихивала. Крепче к себе прижимает, прощается коротко.       Со дня на день её не станет уже.       Наверное.       Губы в тонкую нитку сжимаются и полумесяцем вниз смотрят.       По утру Ханджи к морю идёт. Шелест волн сердце её успокаивает. В голову мысль закрадывается коварная, скормить Сигрид волнам самостоятельно, не смотреть чтобы, как угаснет дитя.       Мысль злую гонит из головы, оставляя дочь дома.       Волны солёные ступню раненую жалят, повязка намокает вмиг. По щиколотку в воду заходит, холодом кожу опаляет.       Фрида подходит, руку на спину ей кладёт. Плащ с плеч своих снимает, её укрывая. С краю Ханджи видит перо полосатое, хотя соколов она давно в здешних краях не видала.       Глаза закрывает, запах водорослей вдыхая. Рассветное солнце веки режет. Когда на Фриду смотрит, видит, как в солнечном свете по её щекам текут тонкие струйки слёз золотых. Ханджи утирает их ладонями сухими, и они становятся прозрачными.       Кажется ей. Просто кажется.       Снова рукой по лицу ведёт, пытаясь поймать отблески золотые в бликах солнечных но теперь это лишь вода. Померещилось просто.       Померещилось ведь?       — Завтра её не станет. Всё хорошо. Я смирилась. Так решили норны.       Без слов в руку ей маленькую деревяшку пихает. Ханджи смотреть не хочет, понимает, что из жалости это.       — Убери. Не нужно. Не гневай асов, — и обратно в руки Фриде толкает.       — Я не гневаю, — спокойно отвечает она. — Ты заплатила свою цену.       — Я ведь не рассказала ничего тебе. Да и нечего, — отвечает Ханджи, глаза отводя.       Руки тонкие её щёк касаются, заставляя в лицо посмотреть. По щекам слёзы катятся крупные, текут по подбородку, в рот попадают, на шею и грудь падают.       — Не обязательно рассказывать, — улыбается она. — Можно показать.       Волны разбиваются об их ноги, мочат юбки, холод ледяной кусает. Фрида шаг вперед делает, в её сторону и в глаза смотрит.       Тишину разрывают истошные крики чаек.       Ханджи падает в её ладони, позволяя себе приблизиться. Находит её сухие губы и вжимается в них неловко.       Она отвечает.       Сначала неуверенно, будто проверяет, а затем губы жадно отвечают ей. Руки шею обвивают, плечи гладят.       Волны по пояс обдают.       Поцелуй углубляет нетерпеливо и жадно. Глаз открывать не хочет, боясь проснуться.       Боясь увидеть отблески на щеках золотые.       Пальцы крепко сжимают деревяшку и нащупывают резьбу: две полосы пересечены крест на крест.       Издали, еле слышно, плачет ребёнок.       Ханджи ногтями впивается в плечи Фриды. Мать всегда узнает плач собственного дитя.