Ошибка перевода

      Если кто-нибудь вдруг спросил бы Гарри Поттера, что самое сложное в его жизни, студента лицея-пансиона «Хогвартс», думал бы он недолго. И определенно удивил бы интервьюера своим ответом. Тот точно ожидал бы чего-то вроде «запрет на использование гаджетов в стенах лицея», «объем изучаемого материала», «поиск подхода к соседям по комнате». В общем, чего-то стандартного и всем понятного, но точно не «избавиться от свалившейся на голову популярности».       Парень пытался найти способ сделать это уже очень долго: с тех самых пор, когда три года назад вытащил из озера нерадивого первокурсника, который, будучи явно очень ловким и удачливым человеком, поскользнулся, пока пытался сорвать с крутого склона одуванчик во время похода. Зачем ему понадобился конкретно этот неудачно расположенный цветок, когда ими было усыпано все вокруг, — одному Богу известно. Сути это в любом случае не меняет. Мальчишка тогда кубарем покатился вниз и исчез под водой. Гарри среагировал первым — прямо в одежде кинулся за ним и вытащил наглотавшегося воды любителя одуванчиков на берег.       С тех пор он стал для всех не Гарри, а «тот самый Поттер». И если сначала получать повышенное внимание, пожимать всем руки и слышать за спиной восхищенный вздохи и перешептывания было очень даже приятно, то со временем это начало раздражать. Он уже не горделиво улыбался и потирал шею, а устало вздыхал и коротко кивал, желая поскорее перейти к сути разговора. По коридорам ходить стало и вовсе невозможно — парень пытался добраться до класса, спальни, столовой или любого другого места как можно скорее, лишь бы спрятаться от этих взглядов.       Вместе с ним славу получил и его факультет, или, как было принято называть их в Хогвартсе, Дом. Столь конкретное разделение было придумано для поддержания в учениках духа здорового соперничества и повышения мотивации: за успехи отдельных людей или коллектива в целом в разных сферах Домам начислялись баллы. К концу семестра Дом, набравший больше всего баллов, получал право выбрать формат празднования конца этого самого семестра. Всего Домов было четыре, и распределяли учащихся по результатам вступительных тестов.       В Дом Волка попадали те, кто смотрел на школьную жизнь, как на долгосрочную инвестицию. Они показывали лучшие результаты в экономике, праве и логике, щелкая стратегические задачи, как орешки, а их эссе по обществознанию и вовсе больше походили на готовые бизнес-планы. Они легко находили рычаги давления, и могли заболтать преподавателя так, что тот и вовсе забудет про урок. Целеустремленные и прагматичные, Волки заставляли уважать и опасаться себя одновременно. Они умело выворачивались из неудобных ситуаций, а потому любой, кто рисковал получить по шапке, шел за помощью к знакомому Волчонку. Правда, альтруизмом те не славились, так что за оказанную услугу ты неизменно оставался должен, и часто сильно больше, чем рассчитывал. И не выплатить долг Волку было невозможно — риск нарваться на серьезные последствия был слишком высок.       Холодный расчет и помешанность на планировании были одновременно и главными козырями, и слабыми местами Волков. Они могли продумать все на сотню шагов вперед, учесть риски и оценить перспективы, но были абсолютно беззащитны перед лицом внезапных проблем. Да и в личных отношениях прослеживались трудности — излишняя подозрительность и недоверчивость отталкивали и не позволяли построить близкую связь. Они не могли понять бескорыстных поступков и слабо выражали эмоции — тяжело быть эмоциональным, когда стараешься держать во внимании все вокруг.       Дом Совы наполняли те, чьим главным вопросом в жизни был «почему?». На тестах те показывали свой максимум в технических науках, прирожденные ученые и аналитики. Часто они спорили с преподавателями, подвергали сомнению даже общепринятые факты и тратили на задания в разы больше отведенного времени — постоянно пытались копнуть глубже необходимого. К ним обращались, когда нужна была помощь в учебе, но был важный нюанс: необходимость максимально четко сформулировать свой вопрос, иначе ты неизменно попадал в ловушку, где вынужден часами отфильтровывать нужную информацию от потока мысли Совы.       Сложность начиналась тогда, когда Сове было необходимо работать в команде. Они слишком часто ударялись в бесполезные споры и рассуждения, да и поголовно были уверены в своей правоте. Заваливали устные экзамены, тратя время на то, чтобы доказать преподавателю, что вопрос неправильно или неточно сформулирован. Общение с Совами было в целом сложным — те часто утомляли собеседников и не понимали юмора, начиная разбирать шутки на винтики, потому дружбу в основном водили либо со своими же, либо с Дельфинами.       Говоря о Доме Дельфина, здесь собрались все те, кто по мнению окружающих был «не от мира сего». Они могли завалить математику или историю, но с готовностью рассуждали на тему «какая вы мелодия?». Их ответы часто ставили в тупик тех, кто задавал вопросы. Дельфины набирали высшие баллы высшие баллы по всему, что касалось искусства, философии и творчества. Часто витали в облаках, отрываясь от реального мира, но и в свои миры пускали с распростертыми объятиями. Они были готовы и согласны общаться с каждым, и имели больше всего связей с учениками других Домов. Их считали странными, но безобидными.       Богатый внутренний мир Дельфинов был хрустальным дворцом — прекрасным, но слишком хрупким. Они тонули в дедлайнах, потому что «вдохновение не приходит по расписанию», страдали от любого намека на критику и обижались, если их идеи не встретили поддержки. Практические задачи вводили их в ступор, если в них не было творческой составляющей. Общаться с ними было безусловно интересно, но не каждый мог понять мечтательной летящей натуры Дельфина, так что контакты с ними старались оставлять максимально дозированными.       В Дом Льва отправляли тех, чьим первым порывам было действовать, а не думать. На тестах они великолепно справлялись с практическими кейсами и показывали наилучшие результаты, работая в команде. Львы всегда были в центре внимания, участвовали во всех активностях и записывались в любые секции, желая попробовать все и сразу. С ними не бывает скучно: всегда придумают какую-нибудь авантюру и обязательно влезут в неприятности. Водить с ними дружбу хотели все, но немногие были готовы к их чрезмерной энергичности и отсутствию уважения к личным границам.       Львы были абсолютно безнадежны там, где требовалась усидчивость. Они с трудом могли концентрироваться на чем-то одном, их тянуло к постоянному движению. Их прямолинейность часто выходила боком: они не умели вовремя остановиться, из-за чего часто становились провокаторами конфликтов. Нередко сгоряча взваливали на себя неподъемные проекты, а потом бегали за учащимися остальных Домов, чтобы те помогли им все это разгрести. У них в целом прослеживались трудности по части тайм-менеджмента.       Конечно, все это усредненная статистика: Волк может быть душой компании, Сова может быть отличным оратором, Дельфин может прекрасно разбираться в математике, а Лев может быть тихим интровертом. Ведь каждый человек уникален, верно? Но психологи и преподаватели, составляющие вступительные тесты и испытания, не дураки — ошибки в распределении наблюдались крайне редко.       «Тот самый Поттер» принадлежал к Дому Льва, и представал чуть не главным представителем духа Львов. Товарищи гордились им, и при каждом удобном и неудобном случае напоминали окружающим, что «тот самый великолепный герой Гарри Поттер» — Лев.       И как бы Гарри не любил своих друзей, но каждый раз ему приходилось покрепче сжимать зубы и отворачиваться, чтобы не выдать им пару ласковых. Своим вниманием они словно высасывали из него энергию и силы. Хотелось спрятаться где-нибудь, где тебя не найдут с громкими криками, поговорить с кем-то, кто будет обращаться по имени, а не по доставшему прозвищу.       Благо, такой человек у него был. Луна Лавгуд, воплощение Дельфинов. Она, кажется, единственная во всем Хогвартсе, не заметила его «героического» поступка: лишь мельком улыбнулась, сказав что-то про то, что он на секунду показался ей персонажем какого-то романа, который девушка читала в тот момент. Гарри, честно говоря, даже не запомнил. Он тогда в принципе замечал Луну только когда та влетала в кого-нибудь в коридоре, увлекшись наблюдением за танцем пылинок в лучах солнца, или поднимала шум в столовой, не заметив, как заняла чье-то место или потянулась к чужой порции.       Луна вообще редко придавала значение вещам, которые обсуждали все вокруг. Ее больше интересовали книги по криптозоологии, лунные календари и раскрашивание мандал. В целом, большинство ее занятий среднестатистическому человеку казались бредом: она «слушала природу», строила карты энергетических линий земли, чистила комнату игрой на глюкофоне и собирала доказательства существования высших существ.       Впервые Поттер по-настоящему заметил Луну, когда в очередной раз скрывался в библиотеке от гула голосов, желающих поинтересоваться, как дела у героя. Она влетела в помещение мокрая до нитки, — в тот вечер за окном лил дождь, — тяжело дыша. Как-то растерянно осмотрела зал, а после зацепилась взглядом за него.       — Ты видел Глорика? — Гарри дернулся от внезапного вопроса, резко вскидывая голову и сталкиваясь с ней глазами. Голос девушки звучал растерянно и как-то испуганно, но, что особенно его удивило, очень тихо.       — Глорика? — он проморгался и глупо уставился на нее, застанный врасплох.       — Он еще не привык к своему аквариуму, и часто сбегает, — она вздохнула, устремляя задумчивый взгляд куда-то сквозь парня, — мне нужно поработать над его страхами. Я не хочу, чтобы Глорик пострадал, ведомый жуткими призраками неожиданного в своей голове.       Поттер не нашелся с ответом, но что-то заставило его встать и пойти искать существо, названное Глориком, вместе с ней. Тот нашелся у подножия статуи в главном холле и оказался лягушкой причудливой расцветки. Как удалось выяснить позже — красящий древолаз.       С того дня Гарри начал проводить все больше времени со «странной блондинкой Лавгуд». И как-то постепенно сложилось, что Луна стала его самым близким другом. Оказалось, что для него, «того самого Поттера», во всей школе не нашлось никого более подходящего, правильного и «нормального», чем она.       Со временем Гарри научился не просто слушать девушку, а понимать ее. Конечно, не каждую мысль Лавгуд удавалось осознать в полной мере — в его собственной голове попросту не получалось найти связь и построить цепочку так, как делала это Луна. Но он смог адаптироваться и научиться переводить с ее языка. Их общение со стороны смахивало на диалоги глухо-немого и слепого, но его быстро перестало это волновать — какая разница, как он выглядит, если ему хорошо здесь, с этим человеком, в этих странных разговорах?       Девушка редко говорила о других людях. Иногда создавалось впечатление, будто они ей вовсе неинтересны. Она не обсуждала успехов или неудач других Дельфинов, не видела, как та Сова чуть ли не довела до истерику пожилую преподавательницу экономики и не знала, какую поразительную схему с несчастными первокурсниками провернул Волк.       Но был один человек, которого Луна упоминала часто и неизменно с любовью и восхищением.       — Что это? — Гарри заглядывает в книгу, которую держит в руках подруга, с любопытством рассматривая потертые желтые страницы и высушенный белый цветок.       Друзья часто устраивали посиделки в комнате Луны — у нее не было соседок. Администрация давно перестала подселять к ней кого-то: любой сосед неизменно в итоге приходил с запросом на переселение, не ужившись с той или иной ее странностью.       — Я давно искала именно это издание, — она улыбнулась, аккуратно проводя пальцами по странице, — я вижу свет, который источают чернила. Автор хотел передать через него запах своего кабинета и моря за окном. Я его чувствую. Ты заметил, что здесь нет точек? — он подняла на него взгляд, и парень внимательнее присмотрелся. Точки были. Он нахмурил брови и пожал плечами, — он чувствовал восхищение и не мог остановиться.       Гарри на несколько секунд задумался, а после кивнул, отмечая для себя ее слова, как «мысль автора настолько плотная, что читается на одном дыхании».       — А это? — он ткнул в цветок, не дотрагиваясь до него.       — Эдельвейс, — Лавгуд мечтательно вздохнула, нежно берясь за стебелек и поднимая его на уровень своих глаз, — чтобы увидеть его, он провел три дня в горах. Он не дается в руки всем подряд, ты должен задержать дыхание и не двигаться. Тогда ты сможешь услышать, как падает слеза с щеки.       Поттер уверенно качнул головой. Он знал несколько легенд о происхождении эдельвейса, в том числе и ту, в которой цветок родился из слезы жестокой королевы, оплакивающей своего возлюбленного на утесе.       — Откуда они у тебя? — Гарри попытался вчитаться в текст, но тот оказался на французском. С языками у парня было не очень.       — Он нашел их для меня, — девушка еще какое-то время продолжала смотреть на растение в тишине, а после вернула его на законное место между страниц книги, — я лишь однажды обмолвилась, и он сделал. Он всегда помнит каждую мелочь, даже знает, сколько пятнышек на спине у Люли, — Люля была голубым древолазом, одной из самых старых лягушек в зоопарке Лавгуд, — мне не нужно повторять, чтобы он услышал. Нужно будет не забыть отправить свое восхищение.       — Драко, да? — парень улыбнулся, подпирая голову рукой.       — Только он смог бы дождаться эдельвейса, — Луна мягко перелистнула страницу, стирая с нее невидимую пыль, — никто другой не почувствовал бы дыхание ветра над горбом Земли.       Поттер вновь кивнул. Рассказы о двоюродном брате Луны всегда заставляли его воодушевленно представлять его в своей голове. Он казался идеалом. Приземленная копия Луны. Мечтательный, мягкий, спокойный, умный, глубоко чувствительный, ответственный и внимательный. Гарри представлял, как его светлые волосы обрамляют нежное лицо, как добрые серые глаза осматривают мир из-под стекол очков, как тонкие пальцы перелистывают страницы какой-нибудь романтической книги, а тихий голос, рассказывающий историю о его путешествии в горы за тем самым цветком, льется, проникая в самое сердце.       Парень часто вспоминал о загадочном Драко и втайне надеялся когда-нибудь встретиться с ним. Он предвкушал, как они смогут вдвоем сидеть на лавочке во внутреннем дворике: Драко любовался бы незабудками и описывал их ему, а он бы внимательно слушал, наслаждаясь чужим обществом. Часто думал о том, какие формулировки тот использует. Так ли много в его речи метафор и иносказаний, как у Луны? Или она более приземленная? Гарри никогда не говорил, но понимал, что Луна знает. Луна всегда видела то, что не видели другие.       Когда он говорил об этом кому-то, кто спрашивал, как он может с ней общаться, люди всегда кривились и отмахивались, обязательно поясняя, что они не верят в мистику. Лев не пытался объяснять дальше. Когда-то пробовал, но никому не удавалось понять, что Луна не видит то, чего нет. Она просто видит… иначе. Шире, глубже, больше. Улавливает то, что недоступно прочим, подмечает нюансы, остающиеся для всех «за кадром».       С момента, когда сам Поттер смог это понять, он начал задумываться о том, что всякие экстрасенсы, маги и прочие шарлатаны возможно не такие уж и шарлатаны. Возможно, они видят мир также, как Луна, но, в отличии от нее, пробуют перенести это в форму, понятную и приемлемую для масс. Эти рассуждения все не уходили из головы, хотя парень и старался от них избавиться.       Еще он задумывался, что хотел бы быть Дельфином. Хотел бы видеть мир глазами Луны, чувствовать все так, как чувствует она. Ее личный мир казался куда интереснее и приятнее, чем его собственный. Но сколько бы он не пытался, попасть в мир Лавгуд ему не удавалось. Иногда получалось краем глаза заглянуть, словно дверь в этот чудесный мир приоткрыта ровно настолько, чтобы можно было увидеть тонкую полоску. Но никогда не получалось открыть дверь шире, или хотя бы посмотреть подольше.       Все случилось одним обычным утром выходного дня. В выходные, праздники и каникулы большинство учеников Хогвартса покидали стены лицея, разъезжаясь по-домам. Оставалась лишь малая часть: те, кто живет слишком далеко, чтобы так просто уехать к семье, и те, кому уезжать некуда. Луна и Гарри выступали представителями обеих категорий.       Поттер знал, что у подруги есть только отец, и тот — писатель в вечных разъездах в поисках новых идей и вдохновения. У него самого, говоря чисто технически, были родители. Приемные. И отношения с ними сложились такие, что проще представлять, что их нет вовсе. С момента поступления в Хогвартс он был дома всего шесть раз — в Рождество. Это единственная дата, в которую лицей обязаны покинуть все без исключения.       Из сна его вывело мягкое похлопывание по плечу. Луна никогда не звала и не трясла его, чтобы разбудить, — только аккуратно, почти невесомо дотрагивалась. Иногда процесс поднимания парня с кровати занимал добрые полчаса, а то и больше, но подруга никогда не прибегала к «несправедливому вырыванию из путешествия в реальностях».       С трудов разлепив глаза, Гарри сощурился, стараясь без очков разглядеть цифра на часах, стоящих на прикроватной тумбочке.       — Роса еще не растворилась, — помогла ему Лавгуд, присаживаясь на край смятой постели, — но гусеницы уже ползут по листам черешни.       — Еще совсем рано, — хрипло отозвался Гарри, закрывая глаза, — что-то случилось? Почему ты не спишь?       — Пахнет зелеными яблоками, облаками и звонким смехом, — Лев не успевал переводить ее слова. Девушка знала, поэтому оставляла паузы, — уже скоро свет обнимет нас. Ты не должен этого пропустить.       Парень вновь открывает глаза, внимательно смотря не свой «будильник». Обрабатывать информацию было сложно, но он старался. Перебирая в ворохах своей памяти ассоциации Луны он зацепился за единственное знакомое — зеленые яблоки. Луна всегда говорила о запахе зеленых яблок, если вспоминала встречи с братом. Понимания больше не стало, но в груди стало поднимать какое-то смутное предчувствие.       — Ты о Драко? — Лавгуд улыбнулась, заправляя прядь волос за ухо, — прости, я еще не проснулся, — он потер глаза двумя пальцами и начал часто моргать, сгоняя остатки сна.       — Уже скоро. Когда туман рассеется и горехвостка начнет свою песню, — Гарри приподнялся, опираясь на локти, и хрустнул шеей, щуря один глаз, — он больше не хочет гулять по знакомой улице. Знаешь, когда надоедает вкус духов и мягких окончаний? Ему надоел.       Льву приходится глубоко задуматься. Он вздыхает и замирает, пристально разглядывая ее лицо, на котором застыло выражение тихой радости. Ранним утром и поздним вечером речь Луны становилась особенно сложной для перевода — Гарри до сих пор не мог понять: дело в его восприимчивости в эти часы, или в ощущениях Луны? А может, оба варианта? Осознание свалилось внезапно — Гарри резко расхотелось спать.       — Драко приехал сюда, в Хогвартс? Учиться с нами? — Луна вновь приподняла уголки губ, и Поттер скинул с себя одеяло, подрываясь с кровати, — Луна, это же прекрасно! — сердце забилось в бешенном ритме, и парень нащупал очки, натягивая их на себя, — почему ты не сказала раньше? Я бы подготовился… — пока он говорит, взгляд бегает по комнате.       — Прекрасно? — она протянула это слово, устремив взгляд куда-то в сторону окна, — ты прав. Это также прекрасно, как перешептывания крохотных рыб в пучине океана, — приложив палец к губам, она ненадолго остановилась, а после слегка покачала головой, — нет, все таки запах яблок прекраснее.       Гарри обернулся на нее, а после вернулся к суетливым сборам. Подруга какое-то время молча смотрела, а после медленно встала, ладонями разглаживая и без того ровную ткань юбки.       — Сначала ты должен получить свою порцию энергии, — парень проследил за ее взглядом и тихо прошипел себе под нос, замечая, что надел носки наизнанку, — горехвостка еще спит. Да и, знаешь… встречи на голодный желудок неизбежно окрашиваются звуком фиолетовой сажи.       Спорить с Луной было бесполезно, Гарри давно это понял. И, признаться, мечтал хоть раз увидеть, как подруга ведет спор — интересно, как именно это выглядело бы? Что должно произойти, чтобы Луна вступила в спор? Как бы менялась ее речь?       Завтрак уже ждал их в пустой столовой. Лев сразу понял, что его приготовила Лавгуд: еда не просто лежала на тарелках, а выстраивалась в какие-то своеобразные картины. Он долго не решался взяться за ложку, боясь разрушить красоту, определенно имевшую сакральный смысл, но подруга молча подтолкнула еду ближе к нему. От нарастающей паники Гарри удерживал только ее голос, неспешно рассказывающий о созданных ей мини-произведениях. На удивление, хоть выглядело все это своеобразно, но на вкус было более чем хорошо. На это замечание девушка только улыбнулась, ненадолго прерывая свой монолог.       Когда посуда отправилась в раковину, а за дверьми зала начали раздаваться редкие шаги, Лавгуд неожиданно взяла Поттера за руку. Он посмотрел на нее с немым вопросом в глазах, и Луна пожала плечами:       — Маленькое дерево должно пустить корни, — коридор встретил их ярким утренним солнцем, пробивающимся сквозь толщу оконных стекол, — иначе любой любопытный орленок сможет скинуть его в море.       Гарри не спрашивал, куда им нужно и что его ждет. Он просто шел в шаге позади нее, покорно позволяя вести себя навстречу незнакомому, но такому волнительному запаху зеленых яблок.       Они вышли из здания. Шли до самых ворот, отделяющих территорию лицея от внешнего мира. Каждый раз, занося ногу в воздух, Лев на секунду замирал, чувствуя, как какие-то струны внутри него натягиваются все сильнее. Несколько раз девушка останавливалась, чтобы прокомментировать особенную букашку или травинку — Поттер начинал нервно оглядываться по-сторонам и стучать пальцами по ладони, но не смел торопить.       У ворот они остановились. Сегодня они были открыты — это редкость. Гарри сглотнул вязкий ком, собравшийся в горле, и перевел взгляд на свою спутницу. Она все еще не отпускала его руку, а он не спешил вырываться.       — Луна… — он не успевает закончить — она подносит палец к губам.       Парень замолкает, возвращаясь к созерцанию пейзажа. Скользит глазами по деревьям, небу, дороге, зданию лицея, и не может ни за что ухватиться — мир вокруг ощущается, как смазанная в картинка. Переминается с ноги на ногу и слегка покачивается с пятки на носок. Ожидание ощущается невыносимо мучительным.       — Слышишь? — Поттер прислушивается, но отрицательно мотает головой.       — Запах яблок уже совсем близко. Ты готов его почувствовать? — она смотрит так внимательно, что Гарри на мгновение теряется и приоткрывает рот. Впрочем, он быстро захлопывает его и активно кивает, — хорошо. Тогда давай встретим этот тонкий вкус вместе.       Из-за угла выезжает черный автомобиль. Совсем бесшумно, настолько, что парень аккуратно щелкает зубами, чтобы проверить, не переволновался ли он настолько, что потерял слух. Все было в порядке.       Машина остановилась прямо перед ними. Луна медленно выпустила его ладонь и сделала шаг вперед, приподняв уголки губ. Дверь медленно открылась, отбрасывая длинную темную тень на светлый асфальт.       Сначала он увидел худую длинную ногу в идеально натертом лакированном ботинке. Сердце пропустило удар. Показалась вторая нога — такая же длинная и худая. Второй. Взгляд скользит выше, подмечая ремень с аккуратной серебристой пряжкой. Третий. Серый пиджак, явно сшитый по фигуре владельца, очерчивает талию. Четвертый. Руки. В одной зажата черная кожаная сумка, вторая уверенным движением одергивает замявшийся лацкан. Пятый. Черная рубашка, ворот которой обрамляет насыщенно-изумрудный галстук. Шестой. Гарри пропускает лицо, замечая волосы — они такие же платиново-белые, как было в его фантазиях, но не спадают аккуратными волнами, нет. Они зализаны назад так, что отражают солнечный свет. Седьмой. Лицо. Четкие, острые черты. Ярко выраженные скулы, подбородок, высокая переносица. Выразительные бледные губы. Восьмой.       Глаза. Серые, холодные, оценивающие. Такие, взглядом которых можно разрезать воздух. Обрамленные рядом пышных ресниц и не скрытые никакими линзами очков.       — Луна, — голос. Резкий, привлекающий внимание, пропитанный пренебрежением и чем-то, чего Гарри не может уловить, — и это тот самый феномен, о котором ты писала? Я ожидал выдержанного в холоде малинового джема, — он окинул Поттера взглядом с ног до головы и усмехнулся. Не так, как это делала Луна. По-своему. Надменно. Свысока, — а от этого пахнет горелой курагой. Ты уверена, что не ошиблась?       Сердце Льва остановилось.       Гарри не может оторвать от него взгляда. Не может ничего сказать. Не может вздохнуть. Человек, представший перед ним, не просто отличался от того, кого описывала Луна. Он — его полная противоположность.       Но он говорит на ее языке.       — Драко, — девушка также спокойна, как и всегда, и Поттер окончательно теряет связь с реальностью, — есть звуки, которые нужно почувствовать в правильной форме. Быть может, все дело в том, что сейчас его нити отражают сияние кристаллических звезд?       — Проводи меня внутрь. Хочу оценить масштаб бедствия твоего мира, — он бросает короткий взгляд на Льва, и наконец полностью переключается на сестру.       Луна протягивает ему руку, и Драко без сомнений принимает ее. Гарри медленно разворачивается, видя, как они начинают свой маршрут. Луна что-то говорит, но весь внешний мир окончательно обратился в фоновый шум. Она замирает на секунду, оборачиваясь на него, и взмахивает рукой, зовя за собой. Парень не может двинуться с места.       Найти в себе силы удается, только когда подруга окончательно останавливается и смотрит на него в ожидании. Гарри не хочет идти. Он хочет остаться здесь. Пустить корни на этом самом месте, и больше никогда с него не сдвигаться. Но он идет. Не осознает, не думает, просто идет. Держится в метре позади, наблюдая, как брат с сестрой о чем-то переговариваются. Не может разобрать ни слова. Слышит стук сердца в висках и чувствует, как окружение плывет. Все пространство сужается до двух точек — Луны Лавгуд и ее брата. Его идеала, образ которого по кирпичикам выстраивался в голове множество месяцев. Того, кто не покидал его мысли ни на день. Того, о встрече с кем он мечтал в самых нежных фантазиях. Того, кто разрушил его мир одной репликой. До него — Драко Малфоя.