Наследники ночи

«Зачем мне дом, если тебя там нет?»

©Иккинг

***

Я смотрю на закат. Старший брат — нет, теперь я должна привыкнуть называть его Мудраком — сидит рядом, прикрывая меня краем своего крыла. Мы молчим. После всего, что случилось сегодня, слова кажутся лишними. Внизу, на берегу, Когтеяр дремлет, положив тяжёлую голову на лапы. Инея пристроилась у него под боком — греет, хотя он ни за что не признается, что ему это нужно. Искра носится по отмели, распугивая чаек, и её звонкий рык разносится над водой — сил в этой мелкой больше, чем у всех нас вместе взятых. — Ветрокрылая, — тихо зовёт Мудрак. Собственное имя звучит чуждо и непривычно. Я поворачиваю голову. — Ты как? Вопрос простой. Но я знаю: он спрашивает не об усталости после охоты. Он спрашивает о том, что внутри. Я смотрю на свои лапы. Синяя чешуя, тёмная, как небо перед грозой. Крылья, сложенные за спиной, ещё помнят тяжесть полёта. Пасть, в которой до сих пор чувствуется вкус крови. — Я в порядке, — отвечаю я. И это правда. — Странно, но… я в порядке. — Что странно? Я не ответила сразу, задумавшись. Даже получив имя, даже пройдя сегодняшнее испытание… я не знаю, что будет дальше. И дело не в будущем. Дело в прошлом. Оно не отпускает. Я думаю о брате, который остался в том мире. О родителях, которые даже не знают, что я погибла. О том, что мы так и не посмотрели тот фильм, не съели ту пиццу. Я… кажется, не смогу это отпустить. Даже признав эту жизнь, этот мир своим настоящим, я не смогу жить в нём, пока прошлое держит меня за горло. Я положила голову на лапы, молчание затянулось. Глядя на закат, на последние лучи, играющие на поверхности моря, я вспомнила кое-что ещё. я помню, как мы уже сидели здесь, на этом самом уступе, и смотрели на закат. Не помню точно, сколько времени прошло того разговара. Кажется, больше трёх или четырёх лун. Но помню слова брата… Мудрака (все ещё не привычно называть его по имени). Тогда это прозвучало как оговорка. Что-то о прошлой жизни. Но сейчас, думая об этом… разве драконы знают о «прошлых жизнях»? Теперь, когда я сама дракон, я вижу, как ведут себя остальные. Младшие. Даже родители. Они следуют инстинктам куда больше, чем разуму. Даже Инея — её поведение, это защитная настороженность, хищная бдительность. Но Мудрак… он другой. Мама сама сказала, что мы похожи. Эта мысль ударила как наковальня. Внутри всё сжалось, сердце забилось чаще. Я резко подняла голову, но не посмотрела на брата. Воспоминания наших разговоров, игр, общих моментов, даже такая мелочь, как то, что он будил нас по утрам, — всё всплыло в голове подобно вспышке озарения. Я начала замечать всё больше странных моментов. Странных для дракона. Поведение. Рыки, которые складывались в слишком осмысленные фразы. Мысли сложились в одну, оформившуюся догадку. Но я её не прорычала. Спасибо маминым урокам — я умею молчать, когда нужно. Я посмотрела на Мудрака. На дракона, сидящего рядом. Он уже смотрел на меня — заметил моё напряжение или просто встревожился от моего затянувшегося молчания. Я ведь так и не ответила на его вопрос. — Всё в порядке? — прорычал он тихо, успокаивающе, наклонив голову чуть ближе, чуть ниже. Инстинктивный жест, показывающий, что он не желает мне вреда. Да, инстинкт. Но во мне сейчас говорил разум. Человеческий. — Знаешь, — начала я тихо, чтобы слышал только он (что непросто, когда рядом чуткие драконьи уши), и следила за его реакцией. — Иногда… жизнь дракона сильно отличается от человеческой. Как я и думала, внешне он не отреагировал. Ни один мускул не дрогнул на морде. Но я — дракон. Я слышала, как чаще забилось его сердце. Чувствовала, как тело напряглось, как крылья едва заметно дрогнули. Он отвернулся, собираясь что-то прорычать. — В прошлой жизни я была человеком, — вырвалось у меня. И это слово стало грузом, или крючком, который подцепил и вытянул на поверхность всё, о чём я так долго думала. Всё, что терзало меня эту небольшую новую жизнь в этом мире. — Я была обычной студенткой. Родители развелись, когда мы были маленькими. Матери было всё равно — она звонила разве что по большим праздникам. Отец с головой ушёл в бизнес, присылал деньги и интересовался делами пару раз в месяц. Но это было неважно, потому что у меня был старший брат. Мы были друг у друга, и остальное меня не волновало. Я перевела взгляд на горизонт. Солнце уже скрылось окончательно, ночь вступала в свои права, и на небе зажглись первые звёзды. С драконьим ночным зрением мне было куда комфортнее в темноте, чем при свете дня. — Мы хотели посмотреть фильм. С пиццей. С двойным пепперони. Я хотела предложить купить вина или пива. — Я фыркнула. — Впрочем, пиво любил он, я предпочитала вино. Улыбка сама наползла на морду, когда я вспомнила, как он ворчал, что кислый виноград со спиртом и сахаром хуже, чем горьковатый хмель. А я ворчала, что он ничего не понимает, раз оценивает только первый глоток. Вино нужно смаковать, а не пить. Его вкус раскрывается постепенно. И вообще, пользы от него больше! — Он наверняка сам думал заехать в магазин по пути домой, — добавила я, фыркнув от смеха. И замолчала. Не зная, что сказать дальше. Ожидая его реакции. Но не дождавшись… не выдержала. — Я ехала в метро. Мы договорились, что он будет ждать на парковке у выхода со станции. Но как только разговор по телефону прервался… свет в вагоне мигнул и погас. Поезд тряхнуло. Я плохо помню, что произошло дальше. Помню скрежет металла и темноту. Холод. А потом… я лежала на полу. И в груди торчала балка. Я рычала это и не думала. Рык казался чужим, хриплым и приглушённым. Будто я оказалась под толщей воды, и это рычит кто-то другой, а не я. Мудрак молчал. Слушал. Но в темноте я вдруг уловила, как изменилось его дыхание. Оно стало неровным, прерывистым. Сердце забилось так громко, что я отчётливо слышала каждый удар. — Я… — начала я, но он меня перебил. — Ты погибла в метро? — Его рык прозвучал странно. Глухо, будто он не мог поверить в то, что слышит. — Да. А ты… — Я ехал в машине, — прорычал он, и в его голосе появилось что-то, чего я никогда раньше не слышала. Растерянность. Шок. — Я остановился на светофоре. Загорелся зелёный, я поехал. И услышал визг шин. А потом темнота. Грузовик. Мы уставились друг на друга. В его сиреневых глазах я видела то же, что чувствовала сама. Полное, абсолютное непонимание. — Ты… — я не могла подобрать слов. — Ты тоже? — Я думал… — Он мотнул головой, будто пытаясь стряхнуть наваждение. — Я всё это время думал, что ты осталась там. Одна. Что я не приехал, и ты ждала на морозе, злилась, волновалась, а потом узнала про аварию и… — А я думала, что ты замёрз на парковке, — выдохнула я. — Что стоишь и ждёшь, а я не прихожу. Что звонишь, а я не беру трубку. Я думала, ты там, один, и не знаешь, что со мной случилось. — Я не знал. — Он подался вперёд, почти касаясь моей морды своей. — Я не знал, что ты погибла. Думал, ты жива. Что ты стоишь там, на ветру, и ждёшь, а я не приеду никогда. — А я думала, ты жив. Что ты ждёшь. Мы замолчали. Тишина повисла между ними, тяжёлая, но какая-то другая. Не та, что была раньше. — Значит, мы оба… — начала я и не закончила. — Мы оба умерли в один день, — закончил он. — В один час. Может, в одну минуту. Я смотрела на него — на сиреневого дракона, который сидел передо мной. Мой брат. Который всё это время был рядом. Который тоже боялся, тоже тосковал, тоже думал, что я осталась там одна. — И всё это время ты был здесь, — прошептала я. — И ты. Мы смотрели друг на друга, и внутри поднималось что-то огромное, незнакомое. Не боль. Не горе. Что-то другое. — Я боялся, — вдруг прорычал Мудрак. — Я боялся, что ты там одна. Что тебе страшно. Что ты не знаешь, что со мной. Что никто не скажет тебе, не объяснит. Что ты будешь ждать и ждать, пока не замёрзнешь. — А я боялась, что ты замёрзнешь там, на парковке, — ответила я. — Что будешь ждать, волноваться, а потом узнаешь про метро и… я не знала, выдержишь ли ты. Скажет ли тебе кто-то — полиция, скорая, — или сам увидишь в новостях. Родители… они бы не приехали. А ты остался бы один. — Я бы не пошёл искать, — тихо прорычал он. — Я бы ждал. До последнего. Мало ли, вдруг бы разминулись в толпе. — А потом? — Потом… — он запнулся. — Потом, наверное, узнал бы. И всё. Я крепче прижалась к нему. — А я думала, ты замёрзнешь там, на ветру. Просто уснёшь и не проснёшься. — Драконы не мёрзнут, — фыркнул он, и в этом фырке я услышала слабую попытку пошутить. — Мы тогда не были драконами. — Да. Не были. Мы снова замолчали. Где-то внизу плескались волны, а на берегу всё ещё кипела жизнь — Искра, неугомонная даже после долгого дня, носилась по кромке воды, время от времени подскакивая к Когтеяру и тыкая его носом в бок. Тот для вида рычал, пытаясь прихватить её зубами за хвост, но промахивался — то ли специально, то ли правда не успевал за юркой сестрой. Инея сидела чуть поодаль, на камне, и наблюдала за ними своими тёмными глазами, и даже в темноте было заметно, как согласно подрагивает кончик её хвоста. — Смотри, — тихо прорычал Мудрак, чуть поворачивая голову. Я проследила за его взглядом. Внизу, на берегу, наши младшие брат и сёстры возились в лунном свете. Искра, улучив момент, всё-таки вцепилась Когтеяру в ухо, и теперь он носился за ней по отмели, громко фыркая и взрывая песок крыльями. Инея, не выдержав, скользнула с камня и через мгновение оказалась у них на пути, подставив подножку чёрному — тот кубарем покатился по песку, вскочил и уставился на неё с таким возмущённым видом, что я невольно фыркнула. — Помнишь, как мы ссорились? — тихо прорычала я, глядя на звёзды. Мудрак покосился на меня, чуть склонив голову. — Из-за чего именно? Конкретизируй. — Из всего. — Я фыркнула. — Из-за того, кто сегодня моет посуду. Из-за того, что ты громко слушаешь музыку, когда я делаю уроки. Из-за того, что я съела последний йогурт, хотя ты его тоже хотел. — Ты всегда съедала последний йогурт, — прорычал он, и в его голосе послышалась знакомая ворчливость. — Даже когда я покупал специально для себя и прятал в самую глубину холодильника. — Потому что ты плохо прятал, — парировала я. — И вообще, мог бы и поделиться с младшей сестрой. — Я и делился. Ты просто не спрашивала. Мы замолчали, но молчание было тёплым. Я вспомнила, как мы спорили о фильмах — он любил боевики и фантастику, а я всё, где были драконы. И не только драконы — фениксы, грифоны, все эти волшебные существа, которые умели летать. — А помнишь, как ты тащила меня смотреть очередной мультфильм про драконов? — вдруг прорычал Мудрак, будто прочитав мои мысли. Я дёрнула ухом. — Не «тащила», а приобщала к прекрасному. — Шесть сезонов, — продолжил он. — Двадцать шесть серий. По полчаса каждая. Я запомнил. Я уставилась на него, не веря своим ушам. — Ты запомнил? — Я всё запоминаю, — ответил он с достоинством. — И между прочим, я смотрел это только ради тебя. Сам бы я ни за что не стал. — Но тебе же нравилось! — возмутилась я. — Я молчал из вежливости. — Врёшь. Он чуть приоткрыл пасть — драконий эквивалент улыбки. — Ладно, немного нравилось. Я фыркнула и ткнула его носом в плечо. — А помнишь, как мы собирались смотреть фильм? В тот самый вечер? Мудрак замер. Я почувствовала, как напряглись мышцы под его чешуёй. — Помню, — тихо прорычал он. — Я так и не узнала, чем там всё кончилось, — сказала я. — В третьей части. Про Беззубика. — Я тоже, — ответил он. И вдруг его уши дрогнули — он будто что-то осознал. — Ветрокрылая. — М? — Мы сейчас — драконы. Такие же, как в том фильме. Я моргнула. Потом ещё раз. И до меня дошло. Фыркнула-рыкнула. И выдала: — Мы — Беззубик. — Не совсем, — поправил он. — Мы — это мы. Но да. Мы — драконы. Летаем, охотимся, дышим плазмой. — Я всегда хотела летать, — прорычала я тихо, глядя на свои крылья. — В детстве, когда смотрела эти мультфильмы, я завидовала им. Драконам. Они могли просто расправить крылья и взлететь. Не нужно было самолётов, билетов, очередей. Просто шагнуть с уступа — и ты свободен. — Теперь ты можешь, — сказал Мудрак. — Да. Теперь могу. Я посмотрела вниз, на море. Лунная дорожка тянулась через волны, и мне вдруг захотелось снова взлететь. Просто чтобы почувствовать. — Знаешь, что самое смешное? — прорычала я. — В той жизни я боялась темноты. А сейчас мои глаза видят в ней лучше, чем при свете. Я охочусь ночью, и это моё время. — Ты всегда была совой, — заметил брат. — Помню, как ты могла сидеть до трёх ночи с книгой, а утром её было не добудиться. — Зато ты вставал в шесть, даже в выходные. — Привычка. Мы снова замолчали. Я смотрела на звёзды и думала о том, как странно устроена жизнь. Или смерть. Или что это вообще было. — А сегодня, — продолжила я, — сегодня я летела над скалами, выслеживала добычу, убивала… и поймала себя на мысли, что не хочу ничего другого. Что это — моё. Что я — это я. Здесь. Сейчас. Мудрак чуть склонил голову, глядя на меня. — Это хорошо. — Да. Хорошо. Мы помолчали. Ветер трепал наши крылья, внизу шумело море, а где-то на берегу продолжалась возня — Искра, кажется, снова допекла Когтеяра, и теперь он гонял её по отмели с громким фырканьем. Инея сидела на камне и наблюдала, и даже на расстоянии я чувствовала её довольство. — Знаешь, — прорычал Мудрак, — я тоже не хочу другой жизни. — Он помолчал. — Здесь есть ты. Есть они. — Он мотнул головой в сторону берега. — Есть родители, которые заботятся по-настоящему. Не деньгами, не редкими звонками, а… всем собой. — Да, — ответила я. — Они учат нас, защищают, кормят. Мама вылизывает нас после охоты, папа молча приносит добычу и следит, чтобы никто не обидел. Это… это семья. Настоящая. Мудрак чуть прижал уши — смущался. Но в его глазах горел мягкий, тёплый свет. — Ты тоже, Ветрокрылая. Ты тоже настоящая. Я хотела ответить, но снизу донёсся звонкий рык: — Смотрите, как я могу! Искра взлетела с берега, кувыркнулась в воздухе, едва не врезавшись в скалу, и с победным воплем плюхнулась в воду. Вынырнула, отфыркиваясь, и тут же заорала: — Холодная! Совсем холодная! Но я всё равно молодец! Когтеяр, который наблюдал за этим с берега, презрительно фыркнул, но в его серо-голубых глазах горело неподдельное веселье. Инея подняла голову, проводила сестру взглядом и снова уткнулась носом в песок, но я заметила, как довольно дрогнул кончик её хвоста. Я смотрела на них и чувствовала, как внутри разливается тепло. Такое же, как в груди перед выстрелом плазмой, только мягче. Глубже. Настоящее. — Мудрак, — тихо позвала я. — М? — Спасибо. — За что? — За то, что ты здесь. За то, что мы вместе. За то, что даже после всего… у нас есть это. Он не ответил. Просто придвинулся ближе и снова накрыл меня своим крылом. Внизу Искра выбралась на берег, отряхнулась, обдав песком Когтеяра, и плюхнулась рядом с Инеей. Чёрный для вида рыкнул, но подвинулся, освобождая ей место. Через минуту они уже лежали втроём, сбившись в тёплый разноцветный комок. Где-то в тени пещеры мелькнули две тени — мать и отец наблюдали за нами. Я не видела их лиц, но чувствовала: они довольны. Их стая в безопасности. Их дети рядом. Я закрыла глаза. В прошлой жизни я была человеком, студенткой, дочерью разведённых родителей, сестрой, которая вечно спорила с братом из-за последнего йогурта. Я боялась темноты, смотрела мультфильмы про драконов и мечтала когда-нибудь полететь на самолёте. В этой жизни я — дракон. Грозовая фурия. Охотница. Дочь Зари и Крыломрака. Сестра Мудрака, Когтеяра, Инеи и Искры. И я не боюсь ничего. Потому что знаю: они всегда будут рядом. Открыв глаза и посмотрев вниз, я почувствовала, как пасть растягивается в хитрющем оскале. Осторожно и быстро юркнув из объятий брата, я спикировала вниз, к младшим. Резко раскрыв крылья и взмахнув ими у самого берега, я вызвала мощный порыв ветра и приземлилась, засыпав их песком. Они не успели отреагировать и даже не услышали, как я спускаюсь. Хотя Инея, наверное, заметила, но не успела ничего сделать. Песок взвихрился вокруг, когда я приземлилась, довольно встряхнув крыльями. Мелкие колючие песчинки забили Искре ноздри, отчего та оглушительно чихнула и подскочила, смешно тряся головой. Когтеяр, только что дремавший, взвился в воздух с грозным фырком, инстинктивно выпустив когти, но, увидев меня, замер на мгновение, а потом его пасть растянулась в хищном оскале. — Ветрокрылая! — возмущённо-радостно рявкнул он, и в этом рыке плескалась та самая взрывоопасная смесь, что делала его тем, кем он был. — Это была подлая атака! — Самая честная, — парировала я, садясь на песок и складывая крылья. — Вы просто зазевались. Когтеяр уже изготовился к прыжку — я видела, как напряглись мышцы на его задних лапах, как хищно дрогнул кончик хвоста. Ещё мгновение, и он бросился бы на меня, и тогда началась бы возня, которая могла закончиться только тогда, когда мать или отец рявкнули бы на нас сверху. Но не успел. Инея, которая всё это время лежала неподвижно, вдруг лениво перекатилась на спину и, не меняя выражения морды, запустила в Когтеяра комком мокрого песка задней лапой. Попала точно в ухо. Чёрный замер, ошеломлённо тряхнул головой, а потом медленно, с убийственным спокойствием повернулся к белой сестре. Инея смотрела на него своими тёмными, ничего не выражающими глазами, и только кончик хвоста чуть подрагивал. — Ты… — начал Когтеяр. — Я — что? — уркнула Инея так тихо и безобидно, что любой не-дракон принял бы это за покорность. Когтеяр зарычал — низко, предупреждающе. Но в этом рыке я уже слышала нотки растерянности. Он не понимал, как реагировать. Сестра не нападала открыто, не бросала вызов. Она просто… лежала и смотрела. Искра, отряхнувшись от песка, с любопытством склонила голову, переводя взгляд с одного на другую. Её серые глаза горели весельем — она обожала, когда что-то происходило. — Когтеяр, она же по-дружески, — примирительно рыкнула я, делая шаг между ними. — Не заводись. Он дёрнул ухом, но мышцы чуть расслабились. Инея по-прежнему не двигалась, но я чувствовала — она готова ко всему. Если бы Когтеяр бросился, белая сестра встретила бы его не страхом, а ответной атакой. Тихой, неожиданной и, возможно, очень болезненной. — Мир? — спросила я, глядя на них обоих. Когтеяр фыркнул, демонстративно отвернулся и плюхнулся на песок в двух шагах от нас, делая вид, что происходящее его совершенно не интересует. Но уши его были напряжённо повёрнуты в нашу сторону — слушал. Инея чуть прикрыла глаза, что у драконов означало согласие, и снова свернулась клубочком. Искра тут же подскочила к ней и ткнулась носом в бок. — А меня? Ты бы меня так защищала? — спросила она звонко, без тени обиды или страха. Инея открыла один глаз, посмотрела на младшую сестру долгим, изучающим взглядом, а потом коротко лизнула её в макушку. Искра довольно заурчала — низко, по-драконьи довольно — и плюхнулась рядом, прижимаясь к белоснежному боку. Я смотрела на них и чувствовала, как внутри разливается знакомое тепло. Не то, что перед выстрелом. Другое. Древнее. То, что делало стаю стаей. Сзади бесшумно опустился Мудрак. Он не стал комментировать мою выходку с пикированием — только чуть скосил на меня глаз, в котором читалось: «Ну и зачем ты это устроила?». Но я знала: он не сердится. Он вообще редко сердится на нас. Только когда мы по-настоящему в опасности. — Спать, — раздалось сверху. Мы все подняли головы. На выступе скалы, там, где мы только что сидели с Мудраком, стояла мать. Её белая чешуя серебрилась в лунном свете, глаза светились мягким, но непреклонным светом. Рядом, чуть позади, темнел силуэт отца. Крыломрак молчал — он всегда молчал, когда говорила мать, — но его присутствие чувствовалось кожей. Защита. Граница. Спокойствие. — Сейчас, мам, — отозвалась Искра, но уже зевала, широко разевая пасть. Когтеяр, который только что делал вид, что ему всё равно, первым встал и, не глядя на нас, потопал к пещере. Инея скользнула за ним бесшумной тенью. Искра подскочила, тряхнула крыльями и понеслась следом, на ходу оборачиваясь к нам: — А вы? Идёте? А завтра полетим на охоту? А можно я первая? А можно мы полетим туда, где те скалы? Там, наверное, столько рыбы! А можно… Её звонкий рык затих в глубине пещеры. Я повернулась к Мудраку. Он смотрел на звёзды. — Идём? — спросила я тихо. — Идём. Мы поднялись на уступ, где нас ждали родители. Мать лизнула меня в лоб, когда я проходила мимо — коротко, но так, что по чешуе пробежала дрожь. В пещере было тепло. Младшие уже устроились в гнезде, том самом, где были наши яйца — Искра сопела, уткнувшись носом в бок Инее, Когтеяр лежал чуть поодаль, делая вид, что он сам по себе, но на самом деле прижимался спиной к сёстрам. Мать скользнула к ним, обошла кругом, поправила крыло, проверила, всем ли тепло. Отец застыл у входа — страж, готовый в любой момент проснуться от самого тихого шороха. Мы с Мудраком устроились рядом, о общий клубок. Я легла, подвернув под себя лапы, и посмотрела на брата. Его сиреневая чешуя в темноте казалась почти чёрной, только глаза светились знакомым тёплым светом. — Мудрак, — прошептала я одними губами, почти не рыча. — Ты как? Он чуть склонил голову, уши дрогнули. — Хорошо. Странно. Но хорошо. — Я знаю. Мы замолчали. В пещере слышалось только мерное дыхание спящих и далёкий шум моря. Где-то внизу плескались волны, ветер гулял над утёсами, а мы лежали — пятеро драконят, двое родителей — и это был наш дом. Наша стая. Наша жизнь. Я закрыла глаза. В прошлой жизни я боялась темноты. А сейчас темнота была моей защитой, моим союзником, моим временем. В прошлой жизни я мечтала летать. А сейчас мои крылья помнили каждый восходящий поток воздуха над этими скалами. В прошлой жизни у меня был брат. И сейчас... он лежал рядом, и я чувствовала тепло его тела сквозь чешую. Я засыпала, и последней мыслью было: « Я рада, что нашла тебя. Вместе мы справимся. И не важно, драконы мы, или люди». Где-то в глубине пещеры Искра дёрнула лапами во сне и перевернулась на другой бок, придавив хвостом Когтеяра. Тот недовольно рыкнул сквозь сон, но даже не проснулся — только подгрёб сестру ближе. Инея, как всегда бесшумная, чуть сдвинулась, чтобы всем было теплее. Мать, последний раз обведя нас взглядом, скользнула к отцу и устроилась рядом, положив голову ему на спину. Крыломрак даже не шелохнулся, только кончик его хвоста чуть дрогнул, обвился вокруг них. Я улыбнулась во сне. В прошлой жизни у меня не было такой семьи. Теперь есть. *** Он сидел неподвижно, позволив себе лишь самую малость — прикрыть сестру краем крыла. Это движение было почти инстинктивным, не требующим раздумий. Защита. Тепло. Присутствие. То, что он всегда давал и всегда будет давать, независимо от того, в каком обличье они существуют. Внизу копошились младшие. Мудрак видел их всех, даже не поворачивая головы — острые углы восприятия, доставшиеся от драконьей природы, позволяли держать в поле зрения каждое движение на берегу. Когтеяр дремал, развалившись так, будто специально пытался занять побольше места. Инея притулилась к нему с видом «мне всё равно, но здесь тепло», хотя Мудрак знал: этой белой хитрюге никогда ничего не было всё равно. Она замечала всё. Каждую мелочь. Искра носилась по отмели, распугивая ночную живность, и её звонкий рык разносился над водой, полный той безоглядной жизненной силы, которая делала её одновременно утомительной и бесконечно дорогой. Сегодняшний день выдался тяжёлым. Мудрак позволил себе наконец расслабиться — насколько вообще мог расслабиться тот, кто привык держать под контролем каждую мелочь. Первая охота. Первая настоящая кровь. Он сам только что вернулся с пятнистым оленем, которого выследил и убил в одиночку. Без подсказок матери, без помощи отца. Сам. Он справился. Но мысль об этом меркла перед другим, более важным: остальные тоже охотились. Каждый сам за себя. И он ничего не знал о том, как они прошли это испытание. Мог только ждать, пока они вернутся. Это ожидание было труднее, чем любая битва. Он сидел на скале, вглядываясь в горизонт, прислушиваясь к каждому шороху ветра — не донесёт ли знакомый запах, не мелькнёт ли знакомая тень. Внутри всё кипело от желания сорваться, полететь, найти каждого, убедиться, что целы. Но он заставлял себя сидеть неподвижно. Они должны были справиться сами. Он знал это. Родители знали это. Но знание не отменяло глухого, ноющего чувства где-то под сердцем, которое появилось в тот момент, когда последний из младших скрылся за кромкой леса. Особенно тяжело стало, когда Чёрный — Когтеяр — показался в небе. Раненый, едва держащийся в воздухе, но с медведем в когтях. Медведем, что больше него самого. Мудрак тогда едва удержался, чтобы не броситься навстречу. Только присутствие родителей — матери, застывшей рядом с ним, отца, напряжённого как струна, — заставило его остаться на месте. Они верили. Он должен был верить тоже. И Когтеяр долетел. Рухнул на уступ, истекая кровью, но долетел. А теперь они все были здесь. Все пятеро. Живые. С добычей. С именами. — Ветрокрылая, — тихо позвал он, чуть поведя ухом в её сторону. Она повернула голову. Синяя чешуя отливала тёмным серебром в лучах заката, глаза — её глаза, такие знакомые и такие новые — смотрели на него с тем особенным выражением, которое он ловил уже не раз. Словно она видела в нём что-то, чего не видели другие. — Ты как? Вопрос простой. Но Мудрак умел слышать между рыков. Он спрашивал не о лапах и не о крыльях. Он спрашивал о том, что прячется глубоко внутри, под чешуёй и мышцами, под драконьей сутью. О той части, которая осталась человеческой, даже если он старался об этом не думать. — Я в порядке, — тихо прорычала она в ответ. — Странно, но… я в порядке. — Что странно? Она замолчала. Мудрак ждал. Он умел ждать. В прошлой жизни — он всё ещё иногда думал об этом так, «в прошлой жизни» — вечная спешка, дедлайны, бесконечный бег по кругу. Здесь время текло иначе. Здесь молчание было не пустотой, а пространством, которое можно заполнить чем-то важным. Ветрокрылая смотрела на закат, но Мудрак чувствовал: она не видит его. Она где-то далеко. Там, куда у него не было доступа. Она положила голову на лапы, и молчание затянулось. Мудрак не мешал. Только чуть плотнее прижал крыло — напоминание, что он рядом. Что бы ни происходило у неё внутри, она не одна. Солнце почти скрылось, когда она резко подняла голову. Он посмотрел на неё, но сестра не обернулась, не посмотрела в ответ. Она всё так же смотрела на море. Что она видела? О чём думала, что заставило её так отреагировать? Она заговорила снова. Тише, чем обычно. Только для него. — Знаешь, иногда… жизнь дракона сильно отличается от человеческой. Мудрак не шелохнулся. Ни один мускул на его морде не дрогнул. Это было первое правило выживания здесь — никогда не показывать лишнего. Но внутри всё замерло. Человеческой. Она сказала «человеческой». Не «нашей». Не «той, что была у нас». Просто — человеческой. Он уже собирался что-то ответить, перевести в шутку, увести разговор в безопасное русло, но сестра опередила его. — В прошлой жизни я была человеком. Эти слова ударили сильнее, чем удар хвостом Когтеяра. Сильнее, чем падение со скалы в первые дни, когда он ещё не умел летать по-настоящему. Мудрак замер, боясь даже дышать. Сердце — большое, драконье, тяжёлое — пропустило удар, а потом забилось чаще, сбиваясь с ритма. Он слышал, как она продолжает. Студентка. Разведённые родители. Мать, которая звонила только по праздникам. Отец, занятый бизнесом. И брат. Старший брат, который был для неё всем. Каждое слово ложилось в грудь тяжелым камнем. Потому что это была его история. Его жизнь. Его — и её. — Мы хотели посмотреть фильм. С пиццей. С двойным пепперони. Мудрак сглотнул — жест, который у драконов означал совсем не то, что у людей, но сейчас он был нужен ему самому, чтобы не провалиться в воспоминания. Пепперони. Двойное. Она всегда любила, чтобы колбасы было много, а сыра — ещё больше. Он ворчал, что это не пицца, а мясная лавка на тесте, но заказывал именно такую. Каждый раз. — Я хотела предложить купить вина или пива. — Она фыркнула, мотнув головой. — Впрочем, пиво любил он, я предпочитала вино. Он помнил этот спор. Бесконечный, дурацкий, уютный спор, который тянулся годами. Она говорила, что вино нужно смаковать. Он отвечал, что пиво хотя бы честное — не притворяется элитным напитком, когда на деле просто забродивший сок. Она смеялась и называла его неотёсанным чурбаном. Он ворчал, что она сноб. Это были лучшие моменты. Простые. Домашние. Настоящие. — Он наверняка сам думал заехать в магазин по пути домой. Мудрак зажмурился на мгновение — драконьим векам это давалось тяжело, но он справился. Да. Он думал заехать. Купить то самое пиво, которое она презирала, и то самое вино, которое нравилось ей. И может быть, тот самый йогурт, который она вечно съедала последним, чтобы подразнить его. Он даже марку помнил. Вишнёвый. Она говорила, что вишнёвый — единственный нормальный вкус, а все остальные — для тех, кто не разбирается. Она замолчала. Мудрак ждал, боясь спугнуть. Боясь, что если он подаст голос сейчас, то не справится с собой. Его лапы — сильные, способные разорвать тушу крупной рыбины — дрожали. Он прижал их крепче к камню, чтобы скрыть эту дрожь. — Я ехала в метро. И мир рухнул. Мудрак слушал её рассказ — про мигающий свет, про скрежет металла, про холод, про балку в груди — и чувствовал, как внутри разверзается бездна. Та самая, которую он пытался завалить всё это время. Та самая, о которой он не позволял себе думать. Тишина затянулась. — Я… — начала было она. — Ты погибла в метро? — перебил он. Рык вышел глухим, незнакомым. — Да. А ты… Метро. Она погибла в метро. А он погиб на светофоре. Грузовик, который вылетел на перекрёсток на красный. Визг шин. Темнота. — Я ехал в машине. — Слова вырвались сами. Он не думал, просто говорил. — Остановился на светофоре. Загорелся зелёный, я поехал. И услышал визг шин. А потом темнота. Грузовик. Они умерли в один день. В один час. Может, в одну минуту. Всё это время. Все эти луны. Он думал, что она осталась там одна. Что ждёт его на парковке, мёрзнет, злится, волнуется, а потом узнаёт про аварию и остаётся совсем одна. Без него. Без защиты. Без брата, который обещал всегда быть рядом. А она думала, что он замёрз на парковке. Что ждёт и не дождётся, звонит и не может дозвониться, а потом узнаёт про метро и сходит с ума от горя. — Я боялся, — прорычал он, и голос его прозвучал хрипло, сорванно, по-человечески надломленно. — Я боялся, что ты там одна. Что тебе страшно. Что ты будешь ждать и ждать, пока не замёрзнешь. Он не планировал этих слов. Они просто были — вся та боль, которую он носил в себе столько лун, всё то отчаяние, которое грызло его изнутри каждую ночь. — А я боялась, что ты замёрзнешь там, на парковке, — ответила она. — Что будешь ждать, волноваться, а потом узнаешь про метро и… я не знала, выдержишь ли ты. Он хотел рассмеяться. Или зарыдать. Он не знал, умеют ли драконы плакать. Но сейчас внутри всё кипело, готовое выплеснуться наружу. — Я бы не пошёл искать, — тихо прорычал он. — Я бы ждал. До последнего. Это была правда. Чистая, абсолютная правда. Он бы стоял на той парковке, пока не закоченел бы насмерть, потому что мысль «а вдруг она просто опаздывает» была бы сильнее любого холода. — Потом… — он запнулся. Горло сжало спазмом. — Потом, наверное, узнал бы. И всё. Что значило это «всё», он не уточнял. Она поняла. Они сидели рядом, прижавшись друг к другу, и Мудрак впервые за долгое время позволил себе не контролировать ничего. Не следить за дыханием. Не держать морду ровно. Не прятать эмоции. Рядом с ней можно было быть собой. Тем, кем он был до всего этого. Тем, кто боялся. Терял. Любил. — Помнишь, как мы ссорились? — спросила она, и в её голосе прорезалась та самая знакомая нотка, от которой у него всегда теплело внутри. — Из-за чего именно? Конкретизируй, — ответил он, и это было почти как раньше. Почти как дома. Она перечисляла. Посуда. Музыка. Йогурт. Последний йогурт, который она вечно съедала, даже когда он прятал его в самую глубину холодильника. — Потому что ты плохо прятал, — парировала она. — Я и делился. Ты просто не спрашивала. Это было глупо. По-детски глупо. Но именно из таких глупостей состояла их жизнь. Их настоящая, человеческая жизнь, которую они потеряли и которую обрели снова — в другом обличье, в другом мире, но вместе. — А помнишь, как ты тащила меня смотреть очередной мультфильм про драконов? Она дёрнула ухом. — Не «тащила», а приобщала к прекрасному. — Шесть сезонов, — продолжил он, и в его голосе прорезалось знакомое ворчание. — Двадцать шесть серий. По полчаса каждая. Я запомнил. Он действительно запомнил. Каждую серию. Каждого дракона. Имена, характеры, повадки. Сначала это было просто «посидеть с сестрой», потом — неожиданно — стало интересно. Он никогда не признавался ей в этом вслух, но теперь, глядя на свои собственные крылья, на чешую, на хвост, который жил собственной жизнью, он понимал: может быть, всё не случайно. Может быть, те мультфильмы были не просто развлечением. — Я всегда хотела летать, — прорычала она тихо. — В детстве, когда смотрела эти мультфильмы, я завидовала им. Драконам. — Теперь ты можешь, — сказал он. — Да. Теперь могу. Она помолчала, глядя на свои крылья, и Мудрак видел, как в её глазах отражается лунный свет. И что-то ещё. То самое, что он чувствовал сам, когда впервые расправил крылья над пропастью. Страх. Восторг. Неверие. — Знаешь, что самое смешное? — прорычала она. — В той жизни я боялась темноты. А сейчас мои глаза видят в ней лучше, чем при свете. Я охочусь ночью, и это моё время. — Ты всегда была совой, — заметил он. — Помню, как ты могла сидеть до трёх ночи с книгой, а утром её было не добудиться. — Зато ты вставал в шесть, даже в выходные. — Привычка. Привычка, которая осталась с ним и здесь. Он просыпался раньше всех, проверял, все ли на месте, все ли целы, не прокрался ли кто к гнезду ночью. Контроль. Вечный, непрерывный контроль. Единственный способ справиться с неопределённостью — создать свою собственную определённость. — А сегодня, — продолжила она, — сегодня я летела над скалами, выслеживала добычу, убивала… и поймала себя на мысли, что не хочу ничего другого. Что это — моё. Что я — это я. Здесь. Сейчас. Мудрак чуть склонил голову, вглядываясь в неё. В синюю чешую, в тёмные глаза, в знакомые до дрожи черты, которые теперь стали драконьими. — Это хорошо, — прорычал он тихо. — Да. Хорошо. Они помолчали. Внизу возились младшие, не подозревая о том, что происходило на скале. О том, что их старшие брат и сестра только что заново нашли друг друга. — Знаешь, — прорычал Мудрак, — я тоже не хочу другой жизни. — Он помолчал, собираясь с мыслями. — Здесь есть ты. Есть они. — Он мотнул головой в сторону берега. — Есть родители, которые заботятся по-настоящему. Не деньгами, не редкими звонками, а… всем собой. Он думал о Заре и Крыломраке. О матери, которая вылизывала их после каждой охоты, проверяла, не поранились ли, не замёрзли ли. Об отце, который молча приносил добычу и часами сидел у входа в пещеру, охраняя их сон. Они не говорили о любви. Они просто были ею. — Да, — ответила она. — Они учат нас, защищают, кормят. Мама вылизывает нас после охоты, папа молча приносит добычу и следит, чтобы никто не обидел. Это… это семья. Настоящая. Мудрак чуть прижал уши — смущение было таким же драконьим, как и всё остальное, но он не мог его скрыть. Слишком много всего накопилось внутри за этот разговор. — Ты тоже, Ветрокрылая, — прорычал он тихо. — Ты тоже настоящая. Она хотела ответить, но снизу донёсся звонкий рык — Искра, как всегда, требовала внимания. Мудрак перевёл взгляд на берег и невольно фыркнул. Мелкая кувыркалась в воздухе, едва не врезалась в скалу и с победным воплем плюхнулась в воду. Вынырнула, отфыркиваясь, и тут же заорала про холодную воду и про то, какая она молодец. Когтеяр фыркнул презрительно, но в его глазах горело веселье. Инея проводила сестру взглядом и снова уткнулась носом в песок, но кончик её хвоста подрагивал довольно. Мудрак смотрел на них и чувствовал, как внутри разливается тепло. То самое, которое он привык прятать глубоко-глубоко, чтобы не мешало контролировать ситуацию. Сейчас можно было не прятать. — Мудрак, — тихо позвала она. Он дёрнул ухом. — Спасибо. — За что? — За то, что ты здесь. За то, что мы вместе. За то, что даже после всего… у нас есть это. Он не ответил. Просто придвинулся ближе и чуть плотнее накрыл её крылом. Это было всё, что он мог дать. И это было всё, что нужно. Он уже собрался предложить идти спать — младшие наверняка вымотались за этот длинный день, — как вдруг Ветрокрылая бесшумно соскользнула с утёса и устремилась вниз, к берегу. Мудрак дёрнулся было следом, но замер, заметив знакомый блеск в её глазах и уловив волну веселья, исходящую от сестры. Она что-то задумала. Он узнал этот взгляд — в прошлой жизни он всегда предвещал какую-нибудь шалость. Приземлилась она эффектно — с разворота, взметнув крыльями тучу песка, которая накрыла ничего не подозревающих Когтеяра и Инею. Мудрак внутренне напрягся: Когтеяр вспыльчив, в гневе мог и серьёзно ответить. Он уже подался вперёд, готовый вмешаться, но Инея, как всегда, оказалась быстрее. Белая сестра лениво перекатилась на спину и, не меняя выражения морды, запустила в чёрного комком мокрого песка — точно в ухо. Конфликт перетёк в шутливую перепалку, не успев начаться. Мудрак выдохнул, расслабляясь. Он всё ещё не понимал, зачем сестре понадобился этот внезапный пируэт, но, глядя, как Искра с восторгом носится вокруг старших, а Когтеяр делает вид, что ужасно зол, но при этом не прогоняет сестёр, решил: какая разница. Главное, что все целы и счастливы. — Спать! — донёсся сверху властный рык матери. В пещере было тепло. Младшие уже возились в гнезде, устраиваясь поудобнее. Мудрак, прежде чем лечь, привычным движением обошёл их всех, проверил, хорошо ли уложена подстилка, придвинул поближе друг к другу. Искра тут же ткнулась носом в бок Инее, Когтеяр, ворча, пристроился с краю, но так, чтобы прикрывать сестёр своим крылом. Ветрокрылая уже лежала, поджав под себя лапы, и ждала его. Он лёг рядом — так, чтобы видеть вход и контролировать пространство. Сестра сразу придвинулась ближе, и он накрыл её крылом. У входа, как всегда, устроились родители — тёплая, надёжная стена, охраняющая их сон. — Мудрак, — едва слышно прошептала она одними губами. Он открыл один глаз, показывая, что слышит. — Мы справимся. — Знаю. Он закрыл глаза. В прошлой жизни он был старшим братом. Тем, кто должен был защищать. Тем, кто нёс ответственность. Тем, кто не имел права на слабость. В этой жизни он был тем же самым. Но теперь рядом была она. Та, кто знала его настоящего. Та, с кем можно было не держать контроль каждую секунду. Он засыпал, и последней мыслью было: «Мы вместе. Значит, всё будет хорошо». Где-то в глубине пещеры всхрапнула Искра. Когтеяр недовольно рыкнул во сне. Инея бесшумно вздохнула. А Мудрак спал и видел сны. Человеческие сны, в которых они с сестрой сидели на кухне, спорили о пицце и смеялись. Теперь эти сны не были болезненными. Теперь они были просто снами. О том, что было. И о том, что будет. ☆ Конец первой арки.☆

***

Дополнительная сцена

Где-то глубоко в ночи, когда ветер переменился в третий раз, Крыломрак бесшумно скользнул к выходу из пещеры. Заря почувствовала его движение сразу — она всегда просыпалась, когда он уходил. Молча поднялась, ступая так тихо, что даже чуткие уши детёнышей не дрогнули, и выскользнула следом. Они стояли на краю уступа, там, где кончалось гнездо и начиналось бескрайнее небо. Внизу спали их дети — пятеро комочков, сбившихся в один тёплый клубок. — Что случилось? — тихо спросила Заря, касаясь носом его шеи. Крыломрак молчал долго. Смотрел на море, на звёзды, на горизонт, за которым пряталась беда. — Сегодня я говорил с Ветрокрылом, — наконец прорычал он. Голос его звучал глухо, тяжело. — Он прилетел с западных скал. Весь в крови. Заря замерла. Прижалась к нему плотнее. — Что с ним? — Люди. — Крыломрак закрыл глаза на мгновение. — Они забрали всех троих его детёнышей. Ночью, пока он охотился. Разорили гнездо. Утащили в клетках. В темноте блеснули глаза Зари — в них отразился ужас, который она даже не пыталась скрыть. Перед глазами встали свои: Ветрокрылая, Мудрак, Когтеяр, Инея, Искра. Пятеро. Её пятеро. — Он напал на них, — продолжил Крыломрак. — Один. В одиночку полетел к лагерю. Я пытался отговорить, но ты же знаешь... он не слушал. Сказал только: «Если бы твоих детей утащили, ты стал бы ждать?» Заря молчала. Она знала ответ. И он бы не ждал ни мгновения. — И что теперь? — спросила она тихо. — Никто не знает. Ветрокрыл пропал. Сородичи говорят, люди сбили его сетями и утащили в тот же лагерь. — Крыломрак мотнул головой куда-то в сторону севера. — Говорят, там строят новые клетки. Много клеток. Для таких, как мы. Ветер донёс с моря холод. И запах — чужой, металлический, которого раньше здесь не было. — Мы не знаем, где этот лагерь, — прошептала Заря. — Не знаем, сколько их. Не знаем... — Знаю только одно. — Крыломрак повернул голову к пещере, где спали их дети. — Они должны быть готовы. Ко всему. Даже к тому, к чему нельзя быть готовым. Они ещё долго стояли так, прижавшись друг к другу, глядя в ночь. А где-то там, за морем, в клетке северного лагеря, сидел Ветрокрыл и смотрел на те же звёзды. Дракон, который напал на людей в одиночку. Дракон, который проиграл. Дракон, который всё ещё ждал своих детей. Где-то там, на чужом берегу, их ждали не только враги.