Наследники ночи

Вторая арка: «Чужой берег»

«Я знаю, это кажется безнадёжным, но правда в том, что тебя не всегда будет рядом, чтобы защитить его.»

© Плевака

***

Утро встретило нас привычной суетой. Я лежала на краю гнезда, наблюдая, как солнце пробивается сквозь трещины в каменном своде. Внизу Искра уже носилась по пещере, распугивая остатки ночной темноты своим вечным энтузиазмом. Когтеяр делал вид, что её возня его раздражает, но краем глаза я видела, как подрагивает кончик его хвоста — он тоже хотел играть, просто не позволял себе. Инея, как всегда, сидела в стороне, наблюдая за всеми своими тёмными глазами, и только Мудрак уже стоял у выхода, вглядываясь в горизонт. Он всегда просыпался первым. Всегда проверял, все ли на месте. Всегда держал контроль. — Сегодня летим в северную часть острова, — прорычала мать, появляясь из глубины пещеры. — Там другая живность, крупнее. Пора учиться охотиться по-настоящему. Искра взвизгнула от восторга и едва не сбила Когтеяра с его любимого камня. — Север! А там кто? А там что? А там можно охотиться? — Там крупная дичь, — спокойно ответила мать, лизнув её в макушку. — Будете учиться. Я переглянулась с Мудраком. В его сиреневых глазах мелькнуло что-то — может, предвкушение, может, тревога. С ним вообще сложно было понять. Мы вылетели, когда солнце поднялось достаточно высоко. Летели вдоль побережья, туда, где скалы становились выше, а воздух — холоднее. Я наслаждалась каждым мгновением — ветром в чешуе, потоками воздуха, которые чувствовала каждой клеточкой тела. Мать говорила, это мой дар. Грозовые фурии рождены для неба, для высоты, для гроз. Северная часть острова встретила нас зеленью. Здесь было красиво — даже красивее, чем в наших краях. Зелёная долина раскинулась между скал, уходя куда-то вдаль. Внизу паслись олени — крупные, с ветвистыми рогами, совсем не похожие на тех, что водились ближе к гнезду. Идеальное место для учебной охоты. Мать начала объяснять. Как подкрадываться, как учитывать ветер, как выбирать жертву. Отец молча стоял рядом, но я знала — он следит за каждым движением, за каждым вздохом своих детёнышей. Я слушала, запоминала. Но ветер... Ветер нёс что-то странное. Запах металла. Я помнила его из прошлой жизни — запах машин, ключей, монет. Но здесь, в мире драконов, ему неоткуда было взяться. К нему примешивалось что-то ещё. Дым. И... кровь? Не звериная — другая. И запах страха. Острого, липкого, чужого. Я принюхалась тщательнее, поводя ушами. Звуки. Странные, незнакомые звуки. Лязг. Скрежет металла о металл. И крики — не звериные, другие, гортанные. — Ветрокрылая? — Мудрак покосился на меня. — Там что-то есть, — тихо уркнула я, мотнув головой в сторону кромки леса, где начинал сгущаться туман. — Пахнет... странно. Металлом. И страхом. Он принюхался. Прислушался. Потом чуть качнул головой: — Я ничего не чувствую. Тебе показалось, ветер с севера приносит всякое. Я хотела возразить, но не успела. Искра уже сорвалась с места. Она замерла на краю уступа, вглядываясь в туман. Уши напряжены, ноздри раздуваются, втягивая воздух. В её глазах горело чистое, детское любопытство. — Там что-то есть, — прорычала она тихо. — Пахнет... драконом. Чужим. Раненым. И рванула вниз. — Искра, стой! Мы бросились за ней. Туман окутал меня, холодный и липкий. Я потеряла ориентацию, но запах вёл вперёд — металл, дым, кровь, страх, и сквозь всё это — дракон. Чужой, израненный, обессиленный. А потом туман кончился.

***

Туман рассеялся резко, будто кто-то отдёрнул занавес. То, что открылось внизу, заставило пятерых дракончиков замереть в воздухе. Даже Искра, вечно несущаяся вперёд на крыльях своего любопытства, остановилась, распахнув глаза шире, чем обычно. Долина, такая красивая и зелёная сверху, внизу оказалась израненной. Истерзанной. Осквернённой. Лагерь раскинулся на огромном пространстве, уходя куда-то вдаль, к подножию скал. Клетки. Сотни клеток. Они громоздились одна на другую, стояли рядами, теснились у каменных стен. Металлические прутья неестественного зелёного оттенка поблёскивали в свете костров, отбрасывая длинные, уродливые тени. Внутри каждой — дракон. Змеевики, израненные, с вырванными шипами, свернулись в клубки, пытаясь спрятаться от мира. Ужасные чудовища прижимались к прутьям, их мощные тела выглядели жалкими и сломленными. Громмели — Ветрокрылая узнала их по рассказам матери — сидели, поджав лапы, и смотрели в одну точку остановившимися глазами. Их было меньше, чем других. Но другие... Шипарезы. С кривыми когтями, в кровь разбитыми о металл. Скриллы. Их клетки стояли в воде — специально вырытых углублениях, заполненных морской водой. Драконы молний, обессиленные, без доступа к грозам, едва шевелились, их чешуя потускнела, потеряв свой электрический блеск. Кастоломы. С разбитыми мордами — видимо, пытались вырваться. Буйволорды, придавленные низкими клетками так, что не могли расправить крылья. Люторёвы. Огнеброны. И многие, многие другие. Клеток было так много, что за ними почти не видно было земли. Они стояли вплотную друг к другу, образуя металлический лес, в котором вместо деревьев — прутья, а вместо листвы — драконья боль, разлитая в воздухе таким густым запахом, что у любого дракона закружилась бы голова. Запахи смешивались в чудовищный коктейль. Кровь — свежая и запёкшаяся. Гной. Страх — липкий, удушающий, исходящий от каждой клетки. Боль — такая острая, что, казалось, её можно потрогать. Отчаяние. И над всем этим — запах металла. Того самого зелёного металла. Ветрокрылая заметила на одной из ближних клеток следы плазмы — тёмные, оплавленные подпалины на прутьях, но сам металл не потёк и не разрушился, только багрово накалился, остывая. Он держал удар. Их главное оружие здесь было бессильно. Людей было ещё больше, чем клеток. Они копошились повсюду — между рядами, у костров, вокруг огромных котлов с кипящей смолой. Но это было не просто временное становище. Это был штурмовой лагерь — такой, какие разбивают, когда готовятся осаждать крепость. По периметру возвышались стены — грубо сколоченные из дерева и камня, с башнями, на которых дежурили часовые. Между стен и клетками громоздились постройки: сараи для припасов, кузницы, где ковали оковы, склады с клетями и оружием. Тяжёлые телеги, доверху гружёные добычей, стояли в ряд, ожидая отправки. Другие телеги, пустые, только въезжали в лагерь — за новой партией пленников. И запах. Запах здесь был особым. Кровь. Много крови. Драконьей — тёплой, медной, горькой. И людской — другой, но тоже липкой и страшной. Она пропитала землю, впиталась в деревянные помосты, на которых совсем недавно разделывали туши. Здесь убивали не только ради плена. Здесь убивали ради шкур, ради когтей, ради костей. Ради прибыли. В стороне, под навесом, работали мясники. Они ловко, отточенными движениями свежевали драконов, сдирали шкуру, вырезали клыки, ломали хребты, чтобы достать позвонки. Тушки — то, что оставалось — сбрасывали в огромные ямы, обмазанные известью, чтобы запах не привлекал диких зверей. Или, может, чтобы не привлекать других драконов. Мимо протащили только что убитого змеевика. Он был маленьким, почти детёныш. Глаза уже остекленели, но пасть ещё была приоткрыта, будто в последнем беззвучном крике. Никто не обращал внимания. В самом центре лагеря, в несколько рядов, стояли катапульты. Они были не огромными — всего по грудь человеку, — но их было много. Дюжина, а то и больше. Каждая была нацелена в небо, каждая заряжена сетью из того проклятого зелёного металла. Рядом с катапультами дежурили расчёты — люди, которые только и ждали команды. Это был не лагерь охотников. Это была фабрика смерти. И среди всей этой круговерти, в стороне от основного столпотворения, работали двое детей. Их никто не замечал. Они были как тени — мелкие, незаметные, никому не нужные, но вечно занятые той работой, которую взрослые делать не желали. Старший, лет девяти, с чёрными как смоль волосами и пустыми серыми глазами, сидел у груды драконьих шкур. В руках он держал скребок — тупой, старый, давно требующий замены, — и методично, с каким-то механическим упорством сдирал остатки мяса с толстой кожи. Шкура была свежей. Судя по размеру и текстуре, совсем недавно содрана с какого-то крупного дракона — может, с того самого шипареза, что сидел в ближайшей клетке. Мальчик не смотрел на то, что делал. Его руки двигались сами по себе, на автомате, а взгляд был устремлён куда-то в пустоту. В нём не было ничего. Ни отвращения, ни страха, ни боли. Только пустота. Та самая пустота, которая бывает у рыбы, выброшенной на берег. У дракона, который слишком долго сидит в клетке. У того, кто уже смирился. Кто понял, что надежды нет. Рядом с ним, пристроившись на перевёрнутом ящике, сидел младший. Лет шести, с каштановыми вихрами и зелёными глазами, которые, в отличие от братниных, всё ещё горели живым огнём. В тонких пальцах он держал длинное древко стрелы и моток тонкой жилы. Он наматывал наконечник — сосредоточенно, старательно, то и дело поглядывая на брата, словно ища одобрения. Рядом лежала целая охапка готовых древков и кучка необработанных наконечников — видимо, это была его ежедневная норма. Он работал быстро, но то и дело отвлекался. Взгляд сам собой ускользал туда, где в клетках сидели драконы. Туда, где мимо проходили охотники с копьями. Туда, где в ближайшей клетке молодой шипарез забился в угол, пытаясь спрятаться от приближающихся людей. Глаза мальчика расширялись. В них плескался ужас, который он даже не пытался скрыть — просто не умел ещё. И жалость. Настоящая, детская, ещё не убитая жалость. В какой-то момент он дёрнулся вперёд. Совсем чуть-чуть. Рот приоткрылся — может, хотел крикнуть, может, просто вздохнуть, но в этом движении было что-то такое... такое, от чего у любого, кто смотрел бы, сжалось бы сердце. Он хотел вмешаться. Хотел сделать хоть что-то. Но взрослый, стоявший рядом — огромный, бородатый, с топором на поясе — даже не глядя, мёртвой хваткой вцепился ему в плечо и отдёрнул назад. Рыкнул что-то — угрожающе, зло. Мальчик дёрнулся, но замер. Опустил голову. Снова взялся за стрелу. Старший даже не шелохнулся. Продолжал скрести шкуру. Пустые серые глаза смотрели в никуда. Именно этот момент и застала Искра, когда вылетела из тумана. Не клетки. Не драконов. Не оружие. А глаза. Глаза мальчишки, в которых ещё теплилась жизнь. Глаза, в которых была жалость. Ветрокрылая тоже видела их. Драконье зрение острее человеческого — мальчики не могли заметить её, разве что мелькнувшую высоко в небе точку. Но она видела их отчётливо: старшего с пустыми серыми глазами, механически скребущего шкуру, и младшего, чьи зелёные глаза горели ужасом и жалостью. Видела, как взрослый отдёрнул малыша, как тот снова опустил голову к стрелам. — Там дракон! — закричала Искра, срываясь вниз. — Много драконов! Они раненые! Я помогу! Она не видела, не понимала, что люди уже заметили её. Что арбалеты уже нацелены. Что сети уже взлетают в воздух. Искра рванула вниз, и в то же мгновение воздух прорезал свист — первый залп арбалетов ударил ей навстречу. Первая стрела пронеслась в полуметре от Искры. Вторая чиркнула по перепонке крыла — отскочив от серой чешуи, и Искра дёрнулась, но не остановилась. Она летела вниз, к клеткам, к драконам, к тому, кого надо спасать. — Искра, назад! — рыкнул Мудрак, бросаясь следом, но его рык потонул в новом свисте. Третья стрела прошила воздух под самыми лапами Искры. Она замерла на мгновение, зависнув — и в это мгновение с разных концов лагеря взметнулись сразу три сети. Они летели тяжёлые, смертоносные, сплетённые из того самого зелёного металла, который не плавился под плазмой — только багрово накалялся. Искра не успевала уйти — сети накрывали её сверху и с боков. Но тут в бой ворвались родители. Два выстрела плазмы ударили в сети, отбрасывая их назад, накрыв несколько катапульт и охотников, сбив людей с ног. Отец рухнул с неба, как чёрная скала. Он врезался прямо в гущу людей, собиравшихся у катапульт, разметав их хвостом и когтями. Удар был такой силы, что двое охотников отлетели к стенам построек и затихли. Крыломрак рыкнул — низко, страшно, так, что задрожали клетки в ближайших рядах. — Ко мне! — прорычал он, и в этом рыке не было страха. Только ярость. Только защита. Мать металась над стеной, стреляя плазмой. Белое тело Зари мелькало среди дыма, неуловимое, быстрое. Её выстрелы били точно — сети, запущенные следом, она сбила мощным залпом, развернувшись в воздухе. — Живо уводите её! — прорычала Заря, и в её рыке звенела сталь. — Назад, в туман! Мудрак уже был рядом. Он подхватил Искру лапами за хвост — так, как делал, когда они играли в детстве, только сейчас в этом не было игры. Рванул вверх, прочь из зоны обстрела. Но Искра вдруг дёрнулась, забилась: — Нет! Там же драконы! Мы не можем их бросить! — Они нас убьют! — рявкнул Мудрак, сжимая хватку крепче. — Летим! Искра зарычала — отчаянно, по-детски, не желая понимать. Но Мудрак был сильнее. Он тащил её, а снизу уже летели новые стрелы. В этот момент всё пошло не так. Когтеяр, висевший чуть ниже, вдруг рванул вниз. Не к Искре — к отцу. Чёрный брат видел, как охотники облепили Крыломрака, как они набрасывали на него цепи, пытаясь сковать, обездвижить, повалить. — Когтеяр, нет! — зарычала Ветрокрылая, но он уже не слышал. Он врезался в толпу, сбивая людей, рыча и кусаясь. Когти рвали одежду, но под одеждой оказывалась броня. Плазма ударила в грудь ближайшему охотнику — тот отлетел, но на его место встали двое других. Когтеяр был слишком мал, слишком лёгок. Его сбили с ног, набросили сеть. Зелёный металл упал на него, прижимая к земле. Когтеяр зарычал, забился, но сеть держала крепко. Из пасти вырывались искры плазмы, но прутья только накалялись, обжигая чешую, но не рвались. Инея появилась из ниоткуда. Белая тень метнулась к брату, вцепилась когтями в сеть, пытаясь разорвать. Металл скрежетал, но не поддавался. Она рычала — впервые в жизни так громко, так страшно, так отчаянно. — Уходи! — прорычал Когтеяр, глядя на неё сквозь прутья. — Улетай! — Нет! — Инея рванула сеть снова, до крови сдирая когти. Она пыталась её сорвать с брата. Сзади донёсся тяжёлый топот. Это Крыломрак, разметав очередную волну охотников, прорвался к ним. Отец схватил сеть зубами и рванул, отбрасывая сеть в сторону, и Когтеяр вывалился наружу, тяжело дыша. — Живо в небо! — рявкнул отец, отталкивая его мордой. — Инею забери! Когтеяр рванул вверх, подхватив застывшую на мгновение Инею. Вдвоём они взмыли в воздух, уходя от новых сетей, что уже летели в них. А внизу отец остался один. Он стоял посреди толпы, огромный, чёрный, в толстой и прочной чешуе местами торчали обломки оружия и стрелы. Вокруг него кишели люди, набрасывали цепи, пытались связать, повалить. Он отбивался — рычал, бил хвостом, стрелял плазмой. Но их было слишком много. — Отец! — зарычала Ветрокрылая, рванув вниз. — НЕТ! — рявкнул Мудрак, бросаясь наперерез. Он ударил её крылом, сбивая с курса. — Ты не поможешь! Только погибнешь! — Но он... — ОН ХОЧЕТ, ЧТОБЫ МЫ ЖИЛИ! В этот момент мать — Заря — метнулась к отцу, пытаясь прикрыть его сверху. Она стреляла плазмой, разгоняя толпу, но была слишком заметна, слишком яркая цель на фоне тёмного неба. С края лагеря свистнула тяжёлая сеть — запущенная из катапульты, нацеленная точно в белое тело. Заря попыталась уйти. Дёрнулась в сторону, сложила крылья, чтобы нырнуть. Но слишком поздно заметила, поздно среагировала. Сеть накрыла её. Удар был страшным — белое тело кувыркнулось в воздухе и рухнуло вниз, на землю, под ноги охотников. Грохот прокатился по поляне. Охотники набросились на неё. Они не били — они пытались сковать. Намордник, чтобы не могла открыть пасть и стрелять. Цепи на лапы, на крылья, на хвост. Заря билась, рычала, пыталась встать. Но металл держал. И в тот момент, когда её почти спеленали, из её пасти вырвался крик. Не боевой рык. Не предупреждение. Не приказ. Крик матери, обращённый к детям. — ЖИВИТЕ! Этот рык пронзил каждого. Когтеяр, только что вырвавшийся из сети, замер в воздухе. Из его пасти вырывались искры плазмы, когти выпустились в пустоту. Он рычал — глухо, страшно, так, что дрожь пробирала. Инея рядом с ним исчезла. Просто растворилась в воздухе, став тенью. Но те, кто знал её, почувствовали бы дрожь — не от холода. От боли. Мудрак сжал лапы на хвосте Искры так, что, казалось, кости треснут. Он не позволял себе обернуться. Только лететь. Только тащить сестру прочь. Искра не сопротивлялась. Она висела мёртвым грузом, глядя вниз остановившимися глазами. В них не было ничего. Только пустота. Ветрокрылая смотрела назад. Она видела, как отец, видя, что мать в плену, рванулся к ней. Как его настигли новые цепи, как люди навалились на него гурьбой, пытаясь повалить. Как он упал на землю, потом на бок, всё ещё рыча, всё ещё пытаясь встать. Видела, как его сковали. Как надели намордник, не давая стрелять. Как цепями опутали крылья, лапы, хвост. Видела, как Когтеяр и Инея, замешкавшиеся на мгновение, едва ушли от новой сети. Как они рванули вверх, догоняя их. Видела двух мальчиков на краю лагеря, у стены. Старший смотрел на всё это пустыми серыми глазами. В них не было ничего — ни страха, ни радости, ни жалости. Только пустота. Он держал младшего, будто отговаривая, останавливая. Младший дёрнулся вперёд. Его рот открылся — она не слышала крика, но видела, как исказилось лицо. Он хотел вмешаться. Хотел сделать хоть что-то. Но взрослый, стоявший рядом, мёртвой хваткой вцепился ему в плечо и отдёрнул назад. В темноту. Подальше от драконов и смерти. Старший даже не шелохнулся. Просто смотрел. Ветрокрылая летела, и ветер выл в ушах, и слёз не было, потому что драконы не плачут. Но боль была. Такая огромная, что, казалось, небо сейчас рухнет.

***

Они летели.

Время исчезло. Ветрокрылая не знала, сколько прошло — час, два, целая вечность. Она просто махала крыльями, глядя в спину Мудраку, который всё ещё нёс Искру. Ритмично. Механически. Не думая. Каждый взмах крыльев отдавался тупой болью в плечах, но она не позволяла себе замедлиться. Нельзя. Если она остановится — придётся думать. А думать она не хотела. Мысли исчезли, оставив после себя только пустоту — такую же огромную и серую, как небо вокруг. Ветрокрылая не замечала, как под ними сменяется пейзаж. Лес давно кончился, уступив место скалистому побережью, а потом и вовсе исчез, растворился в тёмной воде. Она не заметила этого перехода. Просто вдруг осознала — внизу больше нет деревьев. Только вода. Бесконечная, тёмная, равнодушная. Она плескалась где-то далеко внизу, и этот плеск казался чужим, не имеющим к ним никакого отношения. Когда это случилось? Она не знала. Солнце уже клонилось к закату. Ветрокрылая смутно удивилась — они вылетели утром. Неужели прошёл целый день? Она попыталась вспомнить, но воспоминания рассыпались, как сухая чешуя. Лагерь. Клетки. Крик матери. Всё смешалось в один сплошной кошмар, который всё ещё стоял перед глазами, накладываясь на серое небо кровавыми пятнами. Она заставила себя посмотреть на братьев. Мудрак летел тяжело. Очень тяжело. Ветрокрылая видела это по каждому его движению — крылья двигались медленнее, чем обычно, каждое давалось с видимым усилием, будто он продирался сквозь густой смоляной воздух. Лапы, сжимавшие хвост Искры, слегка подрагивали от напряжения. Он нёс сестру, и ноша была не столько физической — Искра не такая уж тяжёлая, — сколько другой. Невыносимой. Он нёс на себе ответственность. За неё. За них всех. За то, что им делать дальше. И этот груз давил сильнее любого веса, сильнее усталости, сильнее боли. Глаза Мудрака были прищурены в узкие щёлки, челюсти сжаты так, что, казалось, кости треснут от этого усилия. Он не смотрел по сторонам. Только вперёд. Только лететь, лететь, лететь прочь. Ветрокрылая знала — он не позволял себе думать. Если начнёт — рухнет. Просто перестанет махать крыльями и камнем уйдёт вниз, в эту равнодушную воду. Он держался на одной лишь воле, и воля эта была на пределе. Она чувствовала это каждой клеточкой своего драконьего чутья — Мудрак балансировал на грани. Когтеяр летел последним. Его дыхание сбилось в хриплый, рваный ритм, крылья работали с надрывом — чёрный брат был тяжелее их всех, его мощное тело, созданное для силы и коротких яростных схваток, сейчас становилось проклятием. Он выбивался из сил, но не позволял себе отстать. В его серо-голубых глазах всё ещё горел тот страшный огонь — ярость, смешанная с болью, с отчаянием, с чем-то ещё, чему Ветрокрылая не могла подобрать названия. Из пасти то и дело вырывались искры плазмы — бессознательно, просто потому что внутри всё кипело, плавилось, рвалось наружу. Он не смотрел вниз. Не смотрел вперёд. Смотрел в спину Мудраку и летел. Только летел. Потому что если остановится — упадёт. Если упадёт — уже не встанет. Ветрокрылая видела, как с каждым взмахом крылья Когтеяра проходят всё меньшую дугу, как он теряет высоту, потом с отчаянным усилием выравнивается — и снова теряет. Ещё немного — и он начнёт падать по-настоящему, и никакая ярость его не удержит. В этот момент из пустоты появилась Инея. Ветрокрылая даже не заметила, когда она оказалась рядом — просто вдруг белая тень скользнула из сгущающихся облаков, бесшумная, почти призрачная. Инея подлетела к Когтеяру, коснулась крылом его крыла — легонько, едва ощутимо. Когтеяр дёрнулся, но не отстранился. — Держись, — тихо уркнула Инея. Это было единственное слово, которое она произнесла за всё время. Тихий, низкий звук, почти потерявшийся в свисте ветра. Но Когтеяр услышал. Его дыхание чуть выровнялось, крылья перестали сбиваться с ритма. Он не ответил — только кивнул, едва заметно, и выровнял высоту. Рядом с Инеей лететь стало чуть легче. Хотя бы потому, что он больше не был один. Белая сестра скользила рядом, молчаливая, невидимая почти, но её присутствие ощущалось — как холодок, как тень, как обещание, что она не даст ему упасть. Ветрокрылая перевела взгляд на Искру. Сестра висела в лапах Мудрака мёртвым грузом. Ветрокрылая специально подлетела ближе, наклонила голову, чтобы заглянуть ей в глаза. Они были открыты. Пустые. Абсолютно пустые. Искра — вечно прыгающая, вечно кричащая, вечно живая, вечно несущаяся вперёд Искра — смотрела в никуда и не шевелилась. Только редкая дрожь пробегала по телу, выдавая, что она ещё жива, что внутри ещё теплится что-то. Чешуя на её мордочке потускнела, уши безвольно обвисли, хвост волочился в воздухе, не находя сил даже подрагивать. Ветрокрылая знала, что творится у неё в голове. Она чувствовала это той самой эмпатией, что была у всех драконов. В голове Искры билось одно-единственное, зацикленное, застывшее: «Я. Я полетела. Я позвала. Я... Я... Я...» Она не замечала, как солнце клонится к закату, окрашивая небо в багровый. Не замечала, что под ними уже не лес, а бескрайнее море. Не замечала, что брат, который нёс её, выбивается из сил. Не замечала ничего. Только это одно слово, этот ядовитый вопрос, въевшийся в самую глубину: «Я виновата?» Ветрокрылая смотрела на них — на Мудрака, застывшего в каменном упрямстве; на Когтеяра, балансирующего на грани падения; на Инею, молчаливо поддерживающую брата; на Искру, провалившуюся в пустоту — и чувствовала, как внутри разрастается холод. Пустота. Такая же серая и бескрайняя, как небо вокруг. Она вдруг поняла, что очень устала. Не мышцы — они могли лететь ещё долго, грозовые фурии созданы для высоты и дальних перелётов. Устала душа. Та часть, которая всё ещё помнила тёплый бок матери по утрам. Которая всё ещё слышала тяжёлые шаги отца, приносящего добычу. Которая всё ещё верила, что есть место, где тепло и безопасно. Теперь этого не было. Никогда не будет. Ветрокрылая мотнула головой, отгоняя мысли. Большим усилием — будто вырывая коготь из пасти хищника. Нельзя. Если начнёт думать об этом — упадёт. Не телом — душой. А душе падать нельзя. Потому что тогда она не сможет вести их дальше. Она посмотрела вперёд. Мудрак летел, чуть покачиваясь от усталости, как травинка на ветру. Искра висела в его лапах безвольной тушкой. Позади, в сгущающихся сумерках, едва виднелись два силуэта — чёрный и белый, Когтеяр и Инея, держащиеся вместе. Ветер выл в ушах, и в этом вое Ветрокрылой слышались голоса. Не настоящие — те, что застряли в памяти и не желали уходить. Лязг цепей — ритмичный, неумолимый, он въелся в уши, и теперь казалось, что этот звук идёт отовсюду, что сам ветер звенит металлом. Скрежет — когда отец пытался встать, когда металл тёрся о его чешую, пытаясь сломать, согнуть, подчинить. Рёв отца — яростный, страшный, который обрывался так внезапно, будто ему заткнули пасть. Будто его просто не стало. И сквозь всё это — крик матери. «ЖИВИТЕ!» Он висел в воздухе, отражался от скал, от облаков, от самой темноты, бил в уши снова и снова, даже когда внизу уже ничего не осталось, только вода и пустота. Даже ветер, который всегда был для Ветрокрылой песней свободы, радостью полёта, теперь выл зловеще, протяжно, как плач по тем, кого они оставили. Как предупреждение. Как проклятие. — Надо искать место для отдыха, — прорычала Ветрокрылая, подлетая к Мудраку. Голос прозвучал хрипло, чужо, будто не её. — Когтеяр больше не выдержит. Мудрак дёрнул ухом — услышал. Но не ответил. Не мог ответить. Просто кивнул — коротко, резко — и начал медленно снижаться. Внизу, далеко под ними, показался крошечный островок. Просто скала посреди моря — ничего больше. Ни деревьев, ни укрытий, ни гнезда. Только камень, о который разбивались волны, поднимая белую пену. Холодный, пустой, чужой. Но Когтеяр уже падал. Ветрокрылая увидела это краем глаза — чёрный силуэт вдруг перестал махать крыльями, просто сложил их и камнем пошёл вниз. Инея метнулась к нему, подхватила, пытаясь удержать, но сил у неё было слишком мало. Они кувыркались в воздухе, падая, срываясь в темноту. — Быстрее! — рявкнула Ветрокрылая, бросаясь следом, забыв про усталость, про боль, про всё. Они упали на скалу все вместе — тяжело, некрасиво, кто как. Когтеяр рухнул первым, грудью врезавшись в камень, и зарычал от боли — глухо, страшно. Крыло подвернулось под неестественным углом, но, кажется, осталось целым. Инея приземлилась рядом, тяжело дыша, и сразу ткнулась мордой в шею брата — проверяя, живой ли. Мудрак опустил Искру на камни — осторожно, будто она была сделана из хрупкого льда — и сам осел рядом. Лапы подкосились, он просто рухнул на брюхо и замер, только бока тяжело вздымались от дыхания. Ветрокрылая приземлилась последней. Ноги подкосились в тот же миг, как коснулись камня. Она упала на брюхо и несколько мгновений просто лежала, глядя в темнеющее небо. Над головой загорались первые звёзды — холодные, равнодушные, чужие. Такие же, как в их прошлой жизни. Такие же далёкие. Никто не говорил. Только ветер выл над скалой, только море плескалось внизу, только лязг цепей всё ещё звенел в ушах, не желая затихать. Ветрокрылая медленно повернула голову. Когтеяр лежал, уткнувшись мордой в камень, и мелко дрожал — то ли от холода, то ли от боли, то ли от того, что внутри него наконец-то схлынула ярость, оставив после себя только пустоту. Инея прижалась к его боку, белая чешуя почти сливалась с чёрной в сгущающихся сумерках. Она не двигалась, только редкое дыхание выдавало, что она жива. Мудрак сидел, уставившись в одну точку. В его сиреневых глазах не было ничего — только усталость. Бесконечная, всепоглощающая усталость. Рядом с ним, привалившись к его лапе, лежала Искра. Всё так же неподвижно. Всё так же пусто. Пятеро драконов лежали на холодном камне посреди бескрайнего моря, прижавшись друг к другу, и пытались пережить эту ночь. Первую ночь без родителей. Первую ночь, когда они остались совсем одни. Ветрокрылая закрыла глаза. Вопрос бился в голове, не давая покоя, не позволяя провалиться в спасительное забытьё, царапал изнутри острым когтем: Они живы? Мать, которая кричала «Живите!» — она жива? Отец, который падал под грудой тел, под грудой цепей, под грудой людской ненависти — он жив? Или эти крики, эти образы, этот лязг металла — последнее, что они видели? Последнее, что осталось?

Она не знала.

Никто не знал.

Только ветер выл над скалой. Только море плескалось внизу. Только затихающий в памяти скрежет металла всё ещё звенел, не желая отпускать. Пятеро. Их осталось пятеро. И двое — там. В плену. У людей. Ветрокрылая открыла глаза и посмотрела на звёзды. Холодные. Равнодушные. Чужие. — Мы вернёмся, — прошептала она одними губами, без звука, почти без дыхания. — Мы вернёмся за вами.

Никто не услышал.Только ветер.Только ночь.Только обещание, которое она дала самой себе.