Наследники ночи

«Немного растоптанный, разбитый и покрытый льдом, но это дом. Наш дом.»

© Иккинг

***

Я не знаю, сколько мы так пролежали. Время исчезло. Растворилось в солёном воздухе, в шуме волн, в гулкой пустоте, которая заполнила всё внутри — каждую клетку тела, каждый осколок души. Я смотрела на горизонт — туда, откуда мы прилетели, — и не могла заставить себя отвести взгляд. Где‑то там, за этим бесконечным морем, остались они. Мама. Папа. Наше гнездо. Вся наша жизнь. Здесь была только скала. Холодная, серая, чужая. Её поверхность, изрезанная ветром и солью, царапала чешую. И мы. Пятеро, разбросанные по камням, как обломки чего‑то целого. Когтеяр пытался встать. Я слышала это краем уха — хриплое рычание, похожее на стон, скрежет когтей по камню, тяжёлое, рваное дыхание. Он рычал не на врага — на собственное тело, которое отказывалось слушаться. Лапы подкашивались, дрожали, и каждый раз, когда он почти поднимался, сила уходила, и он снова оседал на камни. В этом рыке не было ярости. Только боль. Только «почему». Его чешуя, обычно блестящая, теперь казалась тусклой, покрытой пятнами засохшей крови. Инея прижималась к его боку. Она не издавала ни звука — моя белая сестра, которая всегда умела становиться тишиной. Но сейчас я чувствовала её дрожь даже сквозь разделяющий нас воздух. Мелкую, частую, неконтролируемую дрожь, выдающую то, что она никогда не показала бы врагу. Страх. Настоящий, липкий, всепоглощающий страх. Её глаза, обычно яркие, как льдинки, были полузакрыты. Она уткнулась мордой в изгиб шеи Когтеяра, и я видела, как её когти впились в камень — будто боялась, что скала исчезнет, и она упадёт в пустоту. Искра молчала. Это было страшнее всего. Моя младшая сестра, которая никогда не замолкала, которая носилась, кричала, смеялась, — она лежала неподвижно и смотрела в небо пустыми, остановившимися глазами. В них не было ни боли, ни страха, ни отчаяния. Вообще ничего. Будто внутри неё что‑то оборвалось, погасло, и осталась только оболочка. Её крылья были смяты, хвост безжизненно лежал на земле. Я хотела подойти к ней, коснуться, позвать, но лапы не двигались. Словно меня пригвоздили к этому проклятому камню. Рядом тяжело дышал Мудрак. Он лежал на брюхе, раскинув крылья, и каждый вздох давался ему с хрипом, с надрывом. Я знала этот взгляд — прищуренные глаза, сжатая челюсть, напряжённые мышцы. Он не позволял себе провалиться в пустоту. Он уже просчитывал. Где мы, сколько пролетели, куда двигаться дальше, есть ли укрытие. Его мозг работал как механизм, перемалывая реальность в план действий. Потому что если он остановится — рухнут все. А я смотрела на горизонт. Там, за морем, осталась она. Мама, которая вылизывала нас после охоты, снимая усталость и боль, которая грела своим крылом в холодные ночи, которая крикнула нам: «Живите!». И отец, который падал под грудой тел, под грудой цепей, но вставал снова и снова, чтобы дать нам хоть мгновение. Я вспомнила его рык:

Страх — это ветер. Он может сбить с ног, но не может остановить, если ты расправишь крылья.

— Мама… Папа… — выдохнула я одними губами, беззвучно, и этот выдох слился с ветром. Никто не ответил. Только ветер выл над скалой. Только море плескалось внизу. Только пятеро драконят лежали на холодном камне, пытаясь не разбиться от того, что уже разбило их на куски. Я не знала, сколько ещё мы пролежим так. Может, мгновение. Может, вечность. Но время не ждало. Где‑то внутри, под слоем боли и пустоты, шевельнулось что‑то маленькое, почти незаметное. То, что мама называла инстинктом выживания. То, что шептало: «Вставай. Надо двигаться. Если останетесь здесь — умрёте». Я закрыла глаза и сделала вдох. Первый за то время, что мы здесь лежали. Где‑то рядом Инея чуть приподняла голову. Когтеяр снова напряг мышцы. Искра моргнула — в её глазах мелькнуло что‑то, отдалённо похожее на жизнь. Мудрак чуть повернул голову, сканируя горизонт. Мы ещё были здесь. И, может быть, этого было достаточно, чтобы начать снова.

***

Тишину разорвал хриплый, рваный звук — скрежет когтей по камню, за которым последовал глухой стон. Когтеяр снова пытался встать. Его лапы дрожали, мышцы под чешуёй ходили ходуном, а дыхание вырывалось прерывистыми хрипами, будто каждый вдох давался через силу. — Лежи, — рявкнул Мудрак, не открывая глаз. Рык сел, превратился в каркающее рычание, в котором слышалась не злость, а изнеможение. — Только силы тратишь. — Я не могу здесь лежать! — Когтеяр всё‑таки поднялся, шатаясь, широко расставив лапы, чтобы не упасть. Его трясло — не от холода, а от внутреннего напряжения, от бушующей внутри бури. Он сжал челюсти так, что желваки заходили под чешуёй, а когти непроизвольно впились в камень, оставляя на нём новые царапины. — Они там! Мы должны вернуться! Сейчас же! — Куда ты вернёшься? — Мудрак открыл глаза. В них не было злости — только тяжёлая, свинцовая усталость, глубокая, как океан под скалой. Он медленно приподнялся на передних лапах, но тут же замер, переводя дух. — Ты видел, сколько их? Ты еле стоишь. Я еле стою. Мы все… — он сделал паузу, подбирая слова, — едва держимся. — Плевать! — перебил Когтеяр. Рык сорвался, в пасти мелькнули искры — бессознательно, от перенапряжения, когда плазма прорывалась наружу вопреки воле. Его глаза сверкнули отчаянным огнём. — Я хочу вернуться! Они там! Мама… отец… Он не договорил. Горло перехватило спазмом, и он просто зарычал — глухо, страшно, в пустоту, в небо, в море, будто этот звук мог донести его боль до тех, кого уже не было рядом. Рык получился безнадёжным, полным отчаяния, и затих так же внезапно, как начался. Мудрак медленно, с видимым усилием, поднялся. Каждое движение выдавало изнеможение: крылья чуть подрагивали, хвост волочился по камню, но он заставил себя выпрямиться. Сделал шаг к брату. Остановился вплотную, глядя снизу вверх — Когтеяр был чуть выше, но сейчас казался меньше, сжавшимся, сломленным под тяжестью горя. — Ты хочешь умереть? — тихо, но твёрдо прорычал Мудрак. Его рык звучал ровно, почти бесстрастно, но в глазах читалась глубокая боль. — Хочешь, чтобы мы все умерли? Они погибли, чтобы мы жили. Не смей делать их жертву напрасной. Когтеяр дёрнулся, прижал уши, открыл пасть, чтобы огрызнуться — и замер. Впервые в жизни промолчал. Не нашёл слов. Только сжал челюсти так, что желваки заходили под чешуёй, а когти ещё глубже впились в камень. Его тело обмякло, и на мгновение он показался совсем юным — не могучим воином, а потерявшимся драконом, который отчаянно хочет вернуть то, что уже не вернуть. Я смотрела на них. На Мудрака, который стоял прямой, как скала, челюсти сжаты, глаза прищурены, взгляд твёрдый. Только я, знавшая его две жизни, видела то, что остальные не замечали: мелкую дрожь на кончиках крыльев, слишком частое дыхание, которое он пытался скрыть, напряжённые мышцы, готовые вот‑вот сдаться. Он держался из последних сил — не ради себя, а ради нас. Я шагнула к нему. Коротко, почти незаметно коснулась носом его шеи — туда, где под чешуёй бешено колотился пульс, выдавая его состояние. Я ткнулась носом в его шею, показывая: я здесь, я рядом. Он не повернул головы. Не ответил. Но дрожь прекратилась. Его дыхание чуть выровнялось, а тело чуть расслабилось — будто он позволил себе на мгновение опереться на эту крошечную поддержку. Повисла тишина. Тяжёлая, липкая, как кровь на чешуе, густая и давящая, заполняющая всё пространство вокруг. Она давила на уши, на грудь, на разум. И в этой тишине вдруг отчётливо, на всю скалу, заурчал чей‑то живот — низкий, протяжный звук, который прозвучал почти оскорбительно громко в этой атмосфере горя и отчаяния. Мы все замерли. Потом Инея, лежавшая до этого неподвижно, чуть приподняла голову и посмотрела на Когтеяра. Точнее, на его брюхо, откуда, очевидно, и доносился звук. — Это не я, — буркнул он, отворачиваясь, но его уши чуть покраснели — насколько это возможно у дракона. Урчание повторилось. На этот раз громче, настойчивее. Искра не шелохнулась, но Мудрак вдруг коротко, хрипло фыркнул — почти смешок. Почти. Этот звук был таким неожиданным, таким живым, что на мгновение всё вокруг изменилось. — Мы не ели с прошлого утра, — прорычал он. Рык всё ещё сел, но в нём появилось что‑то новое. Жизнь. Решимость. — Сначала надо поесть. Потом решать. — Я не голоден, — отрезал Когтеяр, но в этот момент его желудок выдал очередную руладу, долгую и выразительную, и Инея тихо, едва слышно, уркнула — драконий эквивалент смешка, сдержанного, но всё же настоящего. Даже сквозь боль, даже сквозь пустоту, это было… почти тепло. Крошечный проблеск чего‑то живого, напоминание о том, что мы всё ещё здесь, что мы можем чувствовать не только горе. Мудрак обвёл всех взглядом — медленно, внимательно, задерживаясь на каждом. Остановился на мне. — Ветрокрылая. Ты и Инея — лучшие охотницы в воде. Сможете нырнуть? Я посмотрела на море. Тёмное, холодное, бескрайнее, оно простиралось до самого горизонта, уходя в сумрак вечера. Волны бились о подножие скалы, создавая белую пену. Рыба там определённо была — я чувствовала её запах, слышала всплески далеко внизу, уловила движение теней под поверхностью. — Сможем, — ответила я твёрдо, чувствуя, как внутри просыпается что‑то давно забытое — цель. И повернулась к Инее. — Идёшь? Белая сестра молча поднялась. Её всё ещё трясло, но в глазах появилось что‑то, чего не было раньше. Цель. Решимость. Слабая, но настоящая искра жизни. Я подошла к Искре. Сестра лежала всё так же неподвижно, глядя в небо пустыми глазами, словно её душа где‑то далеко. Я ткнулась носом в её бок, легонько, как делала мама, когда будила нас по утрам, — мягко, но настойчиво. — Искра, — тихо позвала я. — Ты с нами? Она медленно, очень медленно, моргнула. В её глазах мелькнуло что‑то — может, отблеск сознания, может, просто рефлекс. Но она не ответила. Я выдохнула. Ладно. Пока и так. Главное, что она здесь. Главное, что мы ещё можем что‑то сделать. — Присмотри за ними, — шепнула я Мудраку, кивнув на Искру и Когтеяра. Он чуть склонил голову — согласно. В его взгляде я увидела благодарность и усталость, но также и ту же решимость, что появилась во мне. Мы с Инеей подошли к краю скалы. Внизу, далеко в темноте, плескалась вода. Холодная. Чёрная. Но там была жизнь. Там была еда. Там был шанс. — Готова? — спросила я, глубоко вдохнув солёный воздух. Инея молча кивнула. Её глаза теперь смотрели вниз, на воду, и в них читалась сосредоточенность. Она расправила крылья, чуть встряхнулась, сбрасывая остатки дрожи. Я сделала шаг вперёд, расправила крылья и приготовилась к прыжку. Мы синхронно шагнули в пустоту. Ветер на мгновение подхватил нас, распахнул крылья, но я сложила их — резко, без сомнений. Тело само знало, что делать: головой вниз, лапы вдоль тела, хвост — рулём. Воздух засвистел в ушах, разбиваясь о чешую, и на одно короткое мгновение я почувствовала что‑то, похожее на свободу — ту самую, которую мы потеряли там, в небе, когда всё рухнуло. А потом вода приняла нас. Удар был жёстким — холод обжёг, впился в каждую чешуйку, вышиб воздух из лёгких. Тьма сомкнулась со всех сторон, глухая, плотная, тяжёлая. На секунду мне показалось, что я падаю в бесконечность, в ту самую пустоту, что ждала нас наверху, что преследовала нас с момента катастрофы. Мир вокруг превратился в безмолвный вихрь, где не было ни верха, ни низа, ни прошлого, ни будущего — только вода и холод. Но инстинкты сработали быстрее страха. Я распахнула глаза — драконье зрение резало толщу воды, превращая тьму в сумерки, позволяя разглядеть тени и движения вокруг. Рванула лапами, выравнивая тело, и рванула вверх, к поверхности, где темнел силуэт Инеи. Она тоже выныривала — белое пятно в чёрной воде, быстрое, целеустремлённое, словно сама стихия признала её право на жизнь. Мы встретились на поверхности, тяжело дыша, отфыркиваясь от солёной воды. Капли стекали по чешуе, а ветер холодил мокрую шкуру. — Холодно, — выдохнула Инея. Первый звук, который она издала с того момента, как мы рухнули на скалу. В её рыке слышалась не просто констатация факта — в нём звучала усталость, страх и всё же проблеск чего‑то нового. Я коротко фыркнула — драконий эквивалент согласия — и постаралась придать урчанию уверенность: — Держись рядом. И дыши глубже перед погружением. Плазма согреет изнутри. Она кивнула. В её глазах всё ещё плескался страх, тот самый, что сковывал её на скале, но под ним уже проступало что‑то другое. Решимость. Та самая, что позволила ей встать и пойти за мной, что заставила преодолеть себя и шагнуть в неизвестность. — Пошли, — прорычала я, и в этом коротком звуке было больше, чем приказ. В нём была надежда. Мы нырнули снова. В этот раз я не закрывала глаза. Вода расступалась передо мной, холод отступил на второй план — плазма в груди разгоралась, разгоняя тепло по телу, наполняя силой. Я чувствовала её, эту древнюю силу, что течёт в жилах каждой Ночной фурии, — и впервые за долгое время внутри шевельнулось что‑то, кроме боли. Не радость, не счастье — но жизнь. «Мы рождены для неба, — говорила мама. — Но вода — наша вторая стихия. Не бойся её. Она примет тебя, если не будешь бояться». Я не боялась. Я просто хотела есть. Хотела, чтобы мои братья и сёстры поели. Хотела, чтобы у нас были силы на завтра, чтобы мы смогли пережить эту ночь, чтобы смогли двигаться дальше. Чтобы смогли жить. Рыба мелькнула слева — тёмная тень, скользящая в толще воды. Инстинкт охотника включился мгновенно, затмив всё: усталость, боль, даже горе. Я рванула за ней, и мир сузился до одной цели — добыча. Мышцы работали чётко, дыхание выровнялось. Челюсти сомкнулись на скользком теле, вкус крови — тёплой, солёной, живой — взорвался на языке, напоминая о том, что мы ещё здесь, что мы ещё можем бороться. Я вынырнула, сжимая добычу. Рыбина билась, извивалась, но я держала крепко, чувствуя, как в груди разгорается крошечный огонёк гордости. Рядом вынырнула Инея. В её пасти тоже трепыхалась серебристая тушка — поменьше моей, но тоже приличная. Глаза сестры горели — впервые за этот бесконечный день в них появился настоящий, живой огонь. Не просто отражение света, а что‑то внутреннее, что‑то, что говорило: «Я могу. Я жива». — Получилось, — выдохнула она сквозь сжатую челюсть, и в этом звуке было столько эмоций — облегчение, гордость, надежда. — Получилось, — согласилась я, глядя на неё с теплом, которое пробивалось сквозь усталость. Мы смотрели друг на друга, тяжело дыша, мокрые, замерзающие, но живые. И в этот момент я поняла: мы справимся. Не потому что сильные. А потому что мы есть друг у друга. Что пока мы вместе, пока можем поддержать друг друга, пока можем сделать шаг вперёд — у нас есть шанс. — Ещё, — сказала я. — Нам нужно больше. Инея кивнула. Без слов, без колебаний. Взмахнув крыльями, мы взлетели прямо с поверхности, отталкиваясь от воды, и поднялись на уступ, чтобы оставить добычу. Потом снова нырнули. Второй заход дался тяжелее. Мышцы сводило усталостью, дыхание становилось прерывистым. Но мы ныряли снова и снова — потому что наверху ждали. Потому что каждый рывок к поверхности с добычей был не просто охотой, а борьбой за жизнь. За нашу жизнь. Каждый раз, выныривая, я бросала взгляд на скалу — туда, где на самом верху темнели четыре силуэта. Мудрак стоял на краю, всматриваясь в нас, его крылья чуть подрагивали от напряжения. Когтеяр сидел рядом, поникший, но теперь в его позе было что‑то иное — не отчаяние, а ожидание. Искра всё так же лежала неподвижно, но я знала: она там. Она жива. И это давало сил. — Хватит, — выдохнула Инея после пятого погружения. Её трясло уже не от страха — от холода, от усталости, от того, что тело достигло предела. — Я больше не могу. — Хватит, — согласилась я, чувствуя, как собственные лапы дрожат от напряжения. Мы собрали добычу — пять рыб, две крупные, три поменьше. На всех хватит. Если делить по‑честному. Подъём на скалу оказался тяжелее, чем охота. Особенно когда в пасти по две-три рыбы. Мокрые, обессиленные, с добычей, мы летели, поднимаясь на самую вершину отвесной скалы. Крылья, намокшие и тяжёлые, болели ещё сильнее, но мы летели. Потому что наверху ждали. Потому что мы не могли подвести их. Потому что это был наш долг — вернуться с едой, с надеждой, с шансом на завтра. Инея сбилась один раз — поток ветра ударил в бок, сбивая с курса. Она не выдержала. Время будто замедлилось. Я рванула за ней, забыв про свою рыбу, готовая броситься в воду, но она успела — расправила крылья, поймала воздушный поток и, тяжело дыша, приземлилась на выступ ниже. — Я в порядке, — фыркнула она, прежде чем я успела спросить. В её глазах плескался ужас — от падения, от близости пустоты, от осознания, как близко она была к краю. Но она уже снова взлетала, снова поднималась вверх. Снова боролась. Мы добрались почти одновременно. Мудрак ждал на краю. Когда я подлетела, он шагнул ближе и, когда я поравнялась с площадкой, чуть подтолкнул меня крылом, помогая удержать равновесие и мягко приземлиться. Потом так же помог Инее. — Живы, — выдохнул он. Не вопрос — утверждение. В его рыке звучала гордость, облегчение и что‑то ещё — то, что нельзя было выразить звуками. — Живы, — ответила я, сбрасывая добычу на камни. Рыбы глухо шлёпнулись о скалу. Пять штук. Пять — на пятерых. Когтеяр поднял голову, посмотрел на добычу, потом на нас с Инеей. В его глазах мелькнуло что‑то — может, уважение, может, стыд за свою беспомощность, может, благодарность. Он открыл пасть, будто хотел что‑то сказать, но звуки не шли. — Ешь, — перебила я. Толкнула носом самую крупную рыбину в его сторону. — Тебе нужно больше всех. Ты ранен. Он дёрнулся, хотел возразить, но желудок снова предательски заурчал. Инея тихо уркнула — снова тот смешок, сдержанный, но тёплый. Когтеяр посмотрел на рыбу. Потом на меня. Потом на Мудрака. В его взгляде читалась борьба — гордость против необходимости, отчаяние против надежды. — Ладно, — буркнул он и впился зубами в добычу. Мы ели молча. Это был не праздничный ужин в гнезде, не весёлая трапеза после удачной охоты. Это была необходимость. Жестокая, примитивная, но необходимая. Мы заталкивали в себя сырую рыбу, чувствуя, как вместе с едой возвращаются силы, как отступает холод, как уходит та самая пустота, что грозила поглотить нас, что пыталась стереть нас с лица земли. Каждый кусок был шагом вперёд, каждым глотком мы возвращали себе право на жизнь. Искра не ела. Я подошла к ней, села рядом. Взяла в пасть небольшую рыбёшку и положила прямо перед её мордой. — Искра, — тихо позвала я, стараясь вложить в урчание всю теплоту, на которую была способна. — Надо. Она смотрела сквозь рыбу. Сквозь меня. Сквозь скалу. В никуда — туда, где не было ни боли, ни страха, ни нас. Её глаза оставались пустыми, как ночное небо без звёзд. Я выдохнула, разорвала рыбу на мелкие кусочки и пододвинула ближе. — Просто попробуй. Ради нас. Ради мамы и папы. Они хотели бы, чтобы ты жила. Долгое мгновение ничего не происходило. Ветер шевелил её влажную чешую, капли воды скатывались по шее. А потом её челюсти чуть шевельнулись. Она взяла один кусочек. Прожевала. Проглотила. Медленно, механически, будто тело действовало само по себе, без участия разума. — Молодец, — шепнула я, чувствуя, как в груди что‑то теплеет. — Ещё. Она ела. Не с аппетитом, не с радостью — но ела. Каждый проглоченный кусочек был маленькой победой, крошечным шагом назад из той бездны, куда её утащило горе. Я посмотрела на остальных. Мудрак жевал, не сводя с меня взгляда. В его сиреневых глазах плескалось что‑то тёплое — благодарность, может быть, и ещё что‑то, что я не могла назвать. Он чуть склонил голову, словно говоря без слов: «Спасибо». Когтеяр уже доедал свою рыбину. С каждой секундой его поза становилась чуть прямее, взгляд — чуть яснее. Он всё ещё был изранен, всё ещё терзаем виной, но теперь в нём появилась искра жизни, которая раньше гасла под тяжестью горя. Инея прижималась к его боку, греясь, и впервые за этот день не дрожала. Её белая чешуя блестела в последних лучах заката, а в глазах, хоть и уставших, светилось что‑то новое — не просто выживание, а надежда. Она чуть коснулась моего крыла своим, и я почувствовала, как между нами пробежала та невидимая нить, которая делает нас семьёй. Солнце уже почти скрылось за горизонтом, окрашивая небо в багровые тона — цвета запёкшейся крови, цвета того, что мы оставили позади. Ветер стих, и в наступившей тишине море звучало громче, тяжелее, словно дышало в такт нашей усталости. Когтеяр тяжело дышал, привалившись к каменному выступу. На боку, там, где медведь всё‑таки достал его, темнело багровое пятно. Он старался не показывать, что ему больно, но я видела, как мелко подрагивают мышцы вокруг раны. Инея заметила первой. Она поднялась, бесшумно подошла к Когтеяру и остановилась, глядя на рану. В её глазах — тёмных, обычно ничего не выражающих для чужих — сейчас плескалась тревога. Она ткнулась носом в край раны, втягивая запах — так драконы проверяют, насколько серьезна травма. — Дай посмотрю, — тихо уркнула она. — Нормально, — буркнул Когтеяр, отворачиваясь. Но даже это движение далось ему с трудом — он зашипел сквозь зубы и замер. Инея не стала ждать разрешения. Она лизнула — коротко, но настойчиво, как делала мама, когда мы были маленькими и расшибали лапы в играх. — Больно, — выдохнул Когтеяр, но это было не сопротивление, а скорее признание. — Терпи, — ответила Инея. И продолжила зализывать. Я смотрела на них и чувствовала, как в груди разливается то самое тепло, которое я уже почти забыла за этот страшный день. Инея, которая сама несколько часов назад дрожала от страха, прижимаясь к его боку, — сейчас стояла над ним и лечила. Заботилась. Мудрак подошёл ко мне. Лёг рядом, коснувшись крылом моего крыла. Мы молча смотрели, как Инея методично, с какой‑то древней, врождённой нежностью вылизывает рану брата. Когтеяр сначала шипел, дёргался, но постепенно затих. Даже позволил себе закрыть глаза. — Она у нас молодец, — тихо прорычал Мудрак. — Настоящая целительница. — Все мы молодцы, — ответила я. — Просто по‑разному. Он чуть склонил голову, соглашаясь. Когда Инея закончила, рана выглядела чище — не зажившей, но готовой заживать. Она отступила на шаг, облизнулась, смахивая кровь с языка. — Спасибо, — буркнул Когтеяр. Очень тихо, почти невнятно. Но Инея услышала. И чуть прижала уши — по‑драконьи довольно. Я подошла к Искре. Она сидела там же, где и раньше, но теперь смотрела не в небо, а перед собой. Пустота в глазах чуть рассеялась — или мне казалось? — Искра, — позвала я. — Надо устраиваться на ночь. Холодно будет. Она не ответила. Но когда я отошла, она чуть повернула голову — проследила за мной взглядом. Крошечное движение, почти незаметное. Но я заметила. — Она возвращается, — прошептал Мудрак, подходя. — Медленно, но возвращается. — Я боюсь за неё, — призналась я. — Внутри неё что‑то сломалось. — Починим, — ответил он так уверенно, что я почти поверила. — Мы же стая. Мы вместе осмотрели остальных. У Инеи были ссадины на лапах — после того, как она сбилась с курса и жёстко приземлилась на выступ. Она позволила мне зализать их, хотя морщилась и отворачивалась — не любила, когда на неё смотрят. У Мудрака ран почти не было — только усталость, глубокая, до костей. Она не заживала языком, только временем и сном. Когтеяр после обработки выглядел чуть лучше. Он сидел, прикрыв глаза, и тяжело дышал, но уже не дрожал. — Надо решить, где спать, — прорычал Мудрак, оглядывая скалу. — Места мало, но если прижаться друг к другу — хватит. И теплее будет. Мы выбрали место — чуть более ровное, чуть менее продуваемое ветром. Узкая площадка, где все пятеро могли лечь, соприкасаясь боками. Первым лёг Когтеяр — он едва держался на лапах. Инея пристроилась рядом, с той стороны, где была его рана, чтобы не задеть во сне. Я легла с другой стороны, прижимаясь к его боку спиной — так я могла видеть и море, и небо, и вход в воображаемое убежище, которого у нас не было. Мудрак уложил Искру рядом с нами. Она не сопротивлялась, позволила себя подвинуть, уложить, прижать к тёплому боку Когтеяра. Сам лёг с краю, со стороны пропасти, — там, где опасность была ближе всего. — Ты всегда берёшь на себя самое опасное место, — тихо прорычала я, глядя на него через спины младших. — Кто‑то должен, — ответил он. — Я старший. — Мы оба старшие, — напомнила я. Он чуть скосил на меня глаз. В темноте его сиреневые зрачки светились мягким светом. — Тогда лежи и следи, чтобы я не уснул раньше времени. Я фыркнула — почти смешок. — Договорились. Ночь опускалась на скалу быстро. С моря потянуло холодом, и я почувствовала, как младшие жмутся ближе, ища тепло. Когтеяр во сне зарычал — глухо, тревожно, дёрнул лапами. Инея, не просыпаясь, прижалась к нему плотнее, и он затих. Искра лежала неподвижно, но я видела, что её глаза открыты. Она смотрела на звёзды — те же звёзды, под которыми мы выросли, под которыми охотились, под которыми мама рассказывала нам истории. — Искра, — шепнула я одними губами. — Ты как? Тишина. А потом — едва заметное движение. Она чуть повернула голову в мою сторону. Не ответила, но посмотрела. В её глазах, пустых и тёмных, мелькнуло что‑то — может, просто отблеск звёзд. А может, жизнь. Я улыбнулась — по‑драконьи, уголками пасти. — Спи, маленькая. Завтра будет новый день. Я не знала, правда это или нет. Не знала, что нас ждёт, найдём ли мы убежище, выживем ли. Но знала другое: сейчас, в эту минуту, мы были вместе. Мы лежали, прижавшись друг к другу, согревая друг друга теплом уставших тел, и это было важнее всего. Мы были живы. Мы были вместе. Пока этого было достаточно. Их дыхание смешивалось в тёплом облаке пара, которое тут же уносил ветер.

***

Я уже начала проваливаться в сон — тяжёлый, липкий, без сновидений, — когда урчание Мудрака снова коснулось моего слуха. Тихий, едва различимый, но настойчивый. Он звал не по имени — просто звук, который только я могла услышать, словно он говорил напрямую с моей душой. Я открыла глаза. Он сидел там же, на краю скалы, привалившись к каменному выступу. В темноте его силуэт казался частью скалы — такой же неподвижный, такой же надёжный. Но я знала его слишком хорошо. Знала две жизни. Знала, что даже когда он кажется камнем, внутри него может бушевать буря — такая, что способна расколоть эту самую скалу. Я осторожно, стараясь не потревожить младших, выбралась из тёплого клубка тел. Инея чуть всхрапнула во сне, Когтеяр дёрнул лапой, будто бежал куда‑то, но никто не проснулся. Искра лежала неподвижно, но её дыхание было ровным — она спала. Впервые за этот страшный день — по‑настоящему спала. Её крылья чуть подрагивали, словно она летела во сне, а на морде появилось что‑то похожее на покой. Я подошла к Мудраку и села рядом. Не касаясь, но так близко, что чувствовала тепло его тела даже сквозь холодный ночной воздух. Ветер шевелил кончики наших крыльев, и они чуть соприкасались, создавая ощущение связи. — Не спится? — спросила я тихо, почти беззвучно. Он не ответил сразу. Смотрел на море — тёмное, бескрайнее, равнодушное. В лунном свете его сиреневая чешуя отливала серебром, а глаза казались почти чёрными, глубокими, как океанские впадины. В них отражались звёзды — далёкие, холодные, но всё же дающие хоть какой‑то свет. — Я не могу перестать думать, — прорычал он наконец. Рык сел, стал хриплым, чужим, будто он не использовал его много дней. — О том, что мы потеряли их дважды. Сердце пропустило удар. Я знала, о чём он. Знала с той самой минуты, как он позвал меня. Знала это каждой чешуйкой, каждым нервом. — В прошлой жизни… — продолжил он, и каждое слово давалось ему с трудом, будто он вытаскивал их из самой глубины души, из самых тёмных её уголков. — Они просто ушли. Мать собрала вещи и уехала. Отец погрузился в работу и переводил деньги на карту. Мы остались вдвоём — и это было больно. Но это было… терпимо. Потому что мы знали: они хотя бы живы. Где‑то там, далеко, но живы. Он замолчал. Сглотнул — я видела, как дрогнул кадык под чешуёй. Его крылья чуть дрогнули, будто хотели расправиться и унести его прочь от этих мыслей. — А теперь… — рык сорвался, превратился в хриплый рык, полный боли и бессилия. — Теперь они там. Под грудой цепей. В лагере смерти. И я даже не знаю, живы ли они. Не знаю, мучают ли их. Не знаю, успели ли мы… успели ли мы вообще что‑то сделать, чтобы помочь им. Он резко отвернулся, уставившись в темноту. Но я успела заметить, как дрогнули его глаза. Как в них блеснуло что‑то, чего я не видела у него никогда — ни в этой жизни, ни в прошлой. Влажность. То, что драконы не должны показывать. То, что он не хотел, чтобы кто‑то видел. Я шагнула ближе. Села вплотную, прижавшись боком к его боку. Тепло его тела проникло в меня, согревая не только физически, но и душевно. Коснулась носом его шеи — туда, где под чешуёй бешено колотился пульс, выдавая его состояние. — Я знаю, — уркнула я. — Я тоже не могу перестать думать о них. О маме, которая вылизывала нас после охоты, мурлыча какую‑то старую песню. Об отце, который молча приносил добычу и часами сидел у входа, охраняя наш сон. О том, как мама крикнула нам: «Живите!». Мой рык дрогнул. Я позволила себе это — здесь, в темноте, рядом с ним, когда никто не видит. — Я тоже не знаю, живы ли они. И эта неизвестность хуже любой боли. Хуже ран, хуже голода, хуже всего. Мы замолчали. Море плескалось внизу, ветер тихо выл в расщелинах скалы. Где‑то далеко крикнула ночная птица — одинокий, тоскливый крик. Звёзды мерцали над нами, бесстрастные и вечные. — В прошлой жизни, — прорычал Мудрак после долгой паузы, — когда они ушли, я думал: «Мы справимся. Мы есть друг у друга». И мы справились. Выросли. Стали друг для друга всем. Он повернул голову и посмотрел на меня. В его глазах, в этом лунном свете, плескалось столько боли, что у меня сжалось сердце. Но в этой боли была и сила — та самая, что не давала ему сломаться. — А теперь… теперь у нас есть не только мы. Есть они, — он мотнул головой в сторону спящих младших. — И я боюсь. Боюсь, что не справлюсь. Что не смогу защитить их так, как защищали нас. Что подведу их, как… — Ты никого не подвёл, — перебила я жёстко, но в то же время мягко. — Ты вытащил нас. Ты заставил Когтеяра слушаться, хотя он рвался в бой. Ты нёс Искру, когда она не могла лететь. Ты держался, когда все мы были готовы развалиться на куски. Ты был тем, кто не позволил отчаянию поглотить нас. — Я просто делал то, что должен, — буркнул он, отворачиваясь, но я видела, что мои слова достигли цели. — Нет. — Я ткнулась носом в его бок, заставляя снова посмотреть на меня. — Ты делал то, что делал бы отец. Ты вёл нас так, как вёл бы он. Ты стал вожаком, Мудрак. Настоящим. И мама гордилась бы тобой. Она бы сказала: «Мой сын стал настоящим вожаком». Он замер. В его глазах мелькнуло что‑то — может, надежда, может, неверие. Что‑то, что начало разгонять тьму внутри него. — Ты правда так думаешь? — Я знаю, — ответила я твёрдо. — Потому что я вижу тебя. Не только здесь и сейчас — я вижу тебя две жизни. И я знаю: ты справишься. Мы справимся. Потому что мы — не просто брат и сестра. Мы — стая. И мы будем держаться друг за друга. Всегда. Что бы ни случилось. Он долго молчал. Смотрел на море, на звёзды, на спящих младших. А потом вдруг — коротко, почти незаметно — коснулся крылом моего крыла. Лёгкое прикосновение, но в нём было больше слов, чем в любых звуках. — Спасибо, — прошептал он. — За то, что ты есть. За то, что помнишь. За то, что напоминаешь мне, кто я. За то, что не даёшь мне утонуть в этой тьме. Я улыбнулась — по‑драконьи, уголками пасти. — Для этого и нужна стая. И сёстры, и братья, и все мы вместе. Он фыркнул — почти смешок. Почти. В этом звуке было облегчение, будто с него упала часть тяжести. — Иди спать, — прорычал он, но уже мягче. — Завтра будет трудный день. Нам понадобятся все силы. — А ты? — Я ещё посижу. Посмотрю на звёзды. Подумаю. Нужно привести мысли в порядок, прежде чем будить остальных. Я кивнула. Поднялась, но на мгновение задержалась, глядя на него сверху вниз. В лунном свете он выглядел величественно и уязвимо одновременно. — Мудрак.— он не ответил, просто посмотрелна меня,— Они живы. Я чувствую это, — я коснулась носом его шеи, там, где бился пульс. — Так, как мы чувствуем друг друга. Мама и папа — они живы. И мы найдём их. Когда‑нибудь. Обязательно найдём. Мы вернёмся за ними. Мы не бросим их. Он посмотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом. В нём читалась борьба — между отчаянием и надеждой, между страхом и верой. А потом чуть склонил голову — соглашаясь. Принимая эту надежду как опору. — Когда‑нибудь, — повторил он. — Обязательно. Мы вернёмся. Я вернулась к младшим, осторожно протиснулась между Инеей и Искрой. Тепло их тел снова окутало меня, и я закрыла глаза. Последнее, что я увидела перед тем, как провалиться в сон, — силуэт Мудрака на краю скалы. Он сидел неподвижно, глядя на звёзды, и в лунном свете его чешуя мерцала мягким сиреневым светом. Его профиль чётко вырисовывался на фоне ночного неба — гордый, упрямый, но в то же время такой уязвимый. Ветер шевелил кончики его крыльев, а он не замечал этого, погружённый в свои мысли. В тот момент он казался мне одновременно и огромным, всемогущим драконом, способным защитить нас от всего мира, и маленьким потерявшимся драконом, которому так нужна поддержка. И я стану для него этой поддержкой. Как когда‑то меня поддерживал он. В этот раз мы не одни. У нас есть младшие. Как он будет защищать нас, так и мы будем защищать его. Я решила сделать всё, что в моих силах, чтобы воплотить это. Ведь это то, что я обещала маме.

***

Рассвет подкрался незаметно — сначала небо на востоке чуть посветлело, окрасившись в бледно‑розовый цвет, потом появились первые розовые полосы, будто кто‑то провёл по нему кистью с краской, добавляя мазок за мазком. Воздух стал чуть теплее, а море — тише, словно и оно отдыхало после бурной ночи, убаюканное собственным ритмом. Я открыла глаза первой. Тело затекло от неудобной позы, но тепло братьев и сестёр согревало, дарило ощущение защищённости. Осторожно, стараясь никого не разбудить, я повернула голову. Искра спала. По‑настоящему спала — её дыхание стало ровным, глубоким, а морда расслабилась, даже уши перестали подрагивать во сне. Впервые за долгое время она выглядела… спокойной. Уголки её пасти чуть приподнялись, словно ей снилось что‑то хорошее — может, мамины сказки, может, игры в ущелье, может, просто беззаботное детство, которого у нас почти не было. Рядом с ней Когтеяр всё ещё дремал, но его дыхание тоже выровнялось, а рана под засохшей коркой выглядела лучше — края уже начали затягиваться. Инея свернулась калачиком у его бока, её крылья чуть подрагивали — наверное, ей снилась охота, стремительный полёт над горами и лесами, свободный и счастливый. Время от времени она тихо урчала во сне, и это звучало почти по‑детски. Мудрак не спал. Он всё так же сидел на краю скалы, но теперь смотрел не на море, а на восток, где небо уже вовсю пылало красками рассвета. Когда он заметил, что я проснулась, чуть кивнул — этот жест был полон невысказанной благодарности и понимания. — Рассвет, — прошептал он. Его рык уже не был хриплым и измученным, как ночью. Теперь в нём звучала новая сила, рождённая из нашего разговора, из принятого решения, из надежды. — Да, — я потянулась, расправляя затекшие крылья с тихим хрустом суставов. — Новый день. — И новый шанс, — добавил он, поворачиваясь ко мне. В его глазах больше не было той бездонной тьмы — теперь в них мерцали искорки решимости. — Шанс сделать что‑то правильное. Шанс найти их. Шанс построить что‑то своё. Я поднялась, стараясь не потревожить остальных, и подошла к краю скалы. Внизу море играло оттенками синего и зелёного, переливаясь в первых лучах солнца, как драгоценный камень. А в воздухе пахло солью, свежестью и — едва уловимо — надеждой. Такой тонкой, хрупкой, но настоящей. Где‑то там, за горизонтом, нас ждали испытания. Может быть, новые потери, новые раны, новые страхи. Но теперь я знала: мы пройдём через них. Мы выдержим. Потому что мы — стая. Потому что мы помним тех, кто дал нам жизнь. Потому что мы готовы заботиться друг о друге, защищать друг друга, верить друг в друга. — Мудрак, — рыкнула я, не оборачиваясь. Почувствовала на себе его взгляд, продолжила. — Сегодня мы начнём. Не просто выживать. А жить. По‑настоящему. Он подошёл ко мне, встал рядом. Наши крылья чуть соприкоснулись — лёгкий, почти незаметный жест, но он сказал больше любых слов. — Да, — ответил он твёрдо. — Сегодня мы начнём. Где‑то позади зашевелились младшие — Инея зевнула, Когтеяр приоткрыл глаз, Искра медленно села, моргая от яркого света. Новый день вступал в свои права, а мы были готовы встретить его вместе.

Мы были живы. Мы были вместе.

И теперь мы знали: это — только начало.