Наследники ночи

«Иногда самые страшные враги становятся самыми верными друзьями» © Плевака

***

Я лечу высоко — так высоко, что облака расстилаются подо мной бескрайним белым полем, подсвеченным луной. Они кажутся мягкими, почти осязаемыми, будто можно протянуть лапу и утонуть в их пушистой прохладе. Где‑то там, глубоко внизу, за этим плотным одеялом — чёрная вода и крошечный остров, где спят мои братья и сёстры. Я не вижу их, но знаю: они есть. Чувствую кожей, каждой чешуйкой, каждым нервом — их тепло, их дыхание, их присутствие. Облака так близко, что я могу протянуть лапу и коснуться их. Я не делаю этого. Просто скольжу над ними, почти касаясь брюхом верхнего слоя, наслаждаясь иллюзией твёрдой поверхности под ногами. В детстве, в прошлой жизни, я любила смотреть на облака снизу, угадывая в них очертания драконов, гор и кораблей. Теперь я смотрю на них сверху — и они больше не кажутся сказочными. Они просто есть, как есть небо, звёзды и ветер. Надо мной — только звёзды. Бесконечные, холодные, равнодушные. Они висят в черноте, и между ними — пустота. Та самая пустота, в которой я сейчас парю, став частью ночного неба. Ветер на этой высоте свистит по‑особенному — тонко, почти жалобно, будто оплакивает всех, кто когда‑то здесь летал и больше не вернётся. Невидимость окутывает чешую привычным жаром, воздух вокруг дрожит, искажая очертания. Внизу — чёрная вода. Она далеко, очень далеко, и только редкие блики лунного света выхватывают рябь на её поверхности. Где‑то там, на крошечном клочке суши, спят мои братья и сёстры. Я не вижу их отсюда, но знаю — они есть. Маленький огонёк их тел, прижавшихся друг к другу на холодном камне, светится в моём восприятии теплее любых звёзд. Тишина. Только ветер свистит в ушах, разреженный и холодный. Я наслаждаюсь ею — этой невесомостью, этим одиночеством, этой свободой. И вдруг тишина вздрагивает. Он приходит снизу, из‑под облаков. Хлопанье. Тяжёлое, ритмичное, мощное. Крылья. Большие крылья. Очень большие. Я зависаю на месте, прижимая уши. Слух дракона обострён — я могу различить полёт сородича за полдня лёту, но этот звук… Я не знаю его. Фурии летают бесшумно, их крылья рассекают воздух, не оставляя следа. Другие драконы хлопают крыльями громче, тяжелее. Но этот звук — чужой. Неправильный. Я вглядываюсь в разрывы облаков, пытаюсь уловить запах, но ветер приносит только холод, озон далёкой грозы и странный, каменный оттенок. Прищуриваюсь. И вижу их. Шипы. Рык вырывается сам собой — защитный рефлекс страха. Они торчат из белой пелены, как спинные плавники морского чудовища, всплывающего из глубины. Огромные, тёмные, они разрезают облака, оставляя за собой кильватерный след из рваных клочьев тумана. Я не вижу тела — только шипы. Целый ряд, уходящий куда‑то вниз, в толщу облаков. В груди холодеет. В прошлой жизни мама читала мне сказки. О драконах, конечно, но были и другие — о морских змеях, что топят корабли, о чудовищах из бездны, что поднимаются на поверхность только в ночь полнолуния, чтобы забрать свою дань. Я никогда не верила в них. Но сейчас, глядя на эти шипы, разрезающие облака, я понимаю: сказки врут только наполовину. Чудовища есть. Просто они живут не в море. Они живут в небе. Что‑то внутри меня кричит: уходи. Немедленно. Не смотри, не думай, просто уходи. Я не спорю с этим голосом. Резко складываю крылья и проваливаюсь вниз, в облака. Холодная сырость окутывает меня, скрывая от всего мира. Выключаю невидимость — в облаках меня не увидят, а нагрев чешуи создаст ненужные потоки тёплого воздуха, превращая туман в пар и выдавая мой путь. Я лечу вслепую, ориентируясь только по памяти и внутреннему чутью, но не напрямик к острову — делаю широкий крюк, петляю, путаю следы. Пусть это чудовище ищет ветер в небе, если умеет. Выныриваю из облаков далеко от того места, где нырнула. Оглядываюсь. Внизу — лес. Густой, тёмный, надёжный. Иду на снижение. Приземляюсь между высоких сосен. Бесшумно. Включать невидимость здесь нельзя — сухая хвоя и трава вспыхнут от жара моей чешуи, превратив лес в погребальный костёр. Замираю, прижимаясь к стволу, и слушаю. Только ветер шумит в кронах. Только где‑то далеко ухает птица. Я жду. Минута. Две. Пять. Тишина. — Ты хорошо прячешься, маленькая. Голос приходит сверху. Прямо над лесом, прямо надо мной. Он висит в воздухе. Четыре крыла, сложенные в Х‑образный силуэт, заслоняют звёзды. Тело — как глыба чёрного камня, в шесть раз длиннее моего. Глаза светятся холодным светом, пронзая темноту насквозь. Шипы на спине — те самые, что я видела в облаках — теперь видны целиком, и от этого зрелища хочется закрыться крыльями и исчезнуть. Он смотрит вниз. Прямо сюда. В этот лес. В эти деревья. Но он не видит меня. Взгляд скользит по кронам, останавливается где‑то рядом, но не попадает точно. Он знает, что я здесь, но не знает, где. Я готовлюсь к бою. Плазма уже греется в груди, когти выпущены, мышцы напряжены. Если он спикирует — встречу. — Выходи, — разносится сверху. Голос низкий, гулкий, но в нём нет угрозы. Скорее усталость. Я молчу. Не двигаюсь. — Я знаю, что ты здесь, — продолжает он. — Запах не обмануть. Маленькая фурия, которая прячется в лесу и делает вид, что её нет. Тишина. Я не выхожу. Он вздыхает — этот звук похож на рык, на выдох древнего существа, которому всё это порядком надоело. Начиная опускаться вниз, он ломает ветки и мелкие деревья своим телом. Окинув лес взглядом, смотрит в мою сторону, но до меня ещё несколько взмахов крыльев. — Я почуял вас, когда вы влетели в этот сектор, — говорит он. — Пятеро фурий. Без старших. Это сложно не заметить. И да, я знаю, где прячутся остальные. Ваш запах ведёт к скалам на востоке. Молодец, что не пошла напрямик, пыталась запутать след. Я молчу. Внутри всё обрывается. Кажется, даже сердце, пропустив удар, провалилось куда‑то в хвост. Сдавленный рык всё же вырывается из горла — не рефлекс атаки, а животный звук страха. Он знает. Он всё знает. — Я не первый раз встречаю фурий, — продолжает он, и в голосе появляется что‑то похожее на воспоминание. — Бывали и до вас. Молодые, злые, потерявшие всё. Некоторые выжили. Некоторые нет. Есть и другие. На других островах. Дальше. Если суждено — свидитесь. Он замолкает, давая мне время. Я не двигаюсь, обдумываю его слова. — Ладно, — наконец произносит он. — Молчи, если так легче. Я не за этим пришёл. Он медленно поворачивает голову, окидывая лес долгим взглядом. — Запомни одно: я не враг. Не лезьте к людям. Многих уже поймали и увезли. Если решите улетать, летите на север, там людей меньше. Он начинает подниматься. Четыре крыла расправляются, готовясь унести его прочь. — И ещё, — добавляет он уже почти равнодушно. — Присмотри за той, что молчит. В вашей стае есть одна, которая дышит слишком тихо. Я чую. Она может однажды не услышать, как её зовут. Крылья разрезают воздух, и он исчезает в облаках так же внезапно, как появился. Я сижу под деревом ещё долго. Не двигаюсь. Слушаю тишину, жду, не вернётся ли. Не вернулся. Только ветер, только листья, только бешено колотящееся сердце. Потом медленно, очень медленно, начинаю выбираться. Петляю между деревьями, ныряю в тени, путаю следы. Взлетаю только когда лес остаётся далеко позади, и снова ныряю в облака, делаю крюки, возвращаюсь, снова ухожу. Нагреваю чешую, окончательно сливаясь с небом. В расщелину влетаю, когда небо уже начинает светлеть. Отключаю невидимость только здесь, внутри, когда каменные стены скрывают меня от всего мира. Жар уходит, чешуя остывает, и я оседаю на камни, тяжело дыша. — Ты долго, — рычит Мудрак из темноты. Он у входа, напряжённый, не спал всё это время. Его глаза отражают слабый отблеск рассвета, пробивающегося сквозь щель в скалах. — Я встретила кое‑кого, — выдыхаю я, и голос дрожит, будто я снова там, в облаках, перед лицом древнего дракона. Когтеяр поднимает голову, его когти непроизвольно скребут по камню. Инея проявляется из тени у стены — едва заметное движение, но я его улавливаю. Искра жмётся ближе, её глаза широко раскрыты, полны тревоги и любопытства. И я рассказываю. Про шипы в облаках. Про то, как нырнула, пряталась в лесу. Про четырёхкрылого, который завис над лесом и разговаривал с пустотой. — Он знал, что я там, — говорю я. — Чувствовал по запаху. Но не видел. Сказал, что почуял наш прилёт. Что знает, где мы прячемся. И что не первый раз встречает фурий. Есть и другие, — делаю паузу. — На других островах. Если суждено — свидимся. — И ты ему ответила? — Когтеяр скалится, его голос звучит резче, чем обычно. — Нет. Я молчала. Он говорил сам с собой. Сказал, что ему две тысячи лун. Что он старый и уставший. И чтобы мы не лезли к людям. Многих уже поймали. — И ты поверила? — в голосе Когтеяра сквозит недоверие, но в глубине глаз — тревога. — Я не выходила. Я вообще не двигалась. Он улетел, потому что ему надоело разговаривать с лесом. — Что ещё? — тихо спрашивает Инея. Её голос едва слышен, но в нём — что‑то новое. Не страх, а насторожённое внимание. Я смотрю на неё. В полумраке её почти не видно, только глаза блестят, как две холодные звезды. — Больше ничего. Сказал, что мы либо выживем, либо нет. И улетел. Инея кивает и снова уходит в тень. Когтеяр садится рядом с ней, прикрывая крылом. Я смотрю, как она забивается в самую глубину расщелины, и внутри шевелится что‑то тяжёлое. Слова древнего дракона всё ещё звучат в голове: «Присмотри за той, что молчит». Мудрак смотрит на меня долго, потом переводит взгляд на вход в расщелину. — Ладно, — говорит он наконец. — Будем настороже. Я не скажу им. Не сейчас. Но присмотрю.

***

Позже, когда все успокаиваются, я подхожу к Инее. Сажусь рядом, просто так. Не говорю ни слова. Она косится на меня, удивлённая — я редко подхожу первой, обычно жду, пока выйдут из тени сами. Но сейчас я просто сижу рядом, касаясь её крыла своим. Она молчит. Я молчу. Когтеяр, заметив это, дёргает ухом, но ничего не говорит. Искра уже дремлет, уткнувшись носом в хвост. Мудрак смотрит на нас из темноты, и в его глазах — вопрос. Я не отвечаю. Просто сижу рядом с Инеей, пока она не расслабляется, пока её дыхание не становится ровнее, спокойнее. Мы ложимся, прижавшись друг к другу. Я чувствую тепло их тел, слышу дыхание. Когтеяр с другой стороны ворчит что‑то невнятно, подгребая нас обоих под своё крыло. Искра уже дышит ровно — уснула. Мудрак у входа замирает, вглядываясь в светлеющее небо. Я закрываю глаза, но не сплю. Я не рассказала им про её дыхание. Не знаю почему. Просто… не могу. Смотрю на неё. Она всегда была тихой. Но сейчас я прислушиваюсь и понимаю: он прав. Её дыхание почти не слышно. Я пододвигаюсь ближе. Кладу хвост так, чтобы она чувствовала моё присутствие. Не говоря ни слова. Она не оборачивается. Но я вижу, как её хвост чуть заметно шевелится в ответ. Слова древнего дракона не идут из головы. «Дышит слишком тихо». «Может однажды не услышать, как её зовут». Я не знаю, что это значит. Но я узнаю. И пока не узнаю — буду рядом. Молча. Как она. Чтобы знала: кто‑то всегда услышит. Даже если она перестанет дышать.

***

Утро приходит в расщелину серым, бледным светом, просачивающимся сквозь узкий вход. Где‑то там, снаружи, начинается новый день. Здесь, внутри, время течёт иначе — медленнее, тягучее, будто сам камень не хочет просыпаться. Я не спала. Всю ночь прислушивалась к дыханию Инеи. Оно было — тихое, ровное, но было. Она спала. По‑настоящему. Впервые за долгое время — без той настороженной полудрёмы, в которую она обычно проваливается. Когтеяр проснулся первым. Он всегда просыпался резко — будто от удара. Глаза распахиваются, когти выпускаются, тело напрягается, сканируя пространство на опасность. Потом взгляд падает на Инею, прижатую к его боку, и напряжение спадает. Медленно, неохотно, но спадает. Он замечает мой взгляд. — Чего? — рычит тихо, чтобы не разбудить остальных. Я качаю головой. Отвожу глаза. Он смотрит на меня долго, изучающе, но ничего не говорит. Только пододвигается ближе к Инее, прикрывая её крылом ещё плотнее. Искра просыпается от голода. Я слышу, как урчит её желудок — громко, требовательно, заглушая даже шум ветра снаружи. Она садится, трёт глаза лапой, оглядывается спросонья. — Есть хочу, — сообщает она миру. Когтеяр фыркает. Мудрак, уже стоящий у входа, оборачивается. — Я схожу, — говорит Мудрак и скользит к выходу. Инея открывает глаза. Смотрит на меня. В её взгляде — вопрос? Любопытство? Я не знаю. Но когда Мудрак проходит мимо, она чуть заметно подаётся вперёд, будто хочет что‑то сказать, но молчит. Я закрываю глаза. Вчерашняя гонка и бессонная ночь сильно вымотали.

***

Охота даётся легко. Мудрак возвращается быстро — приносит оленя и рыбу для всех, по одной на каждого, как учила мама. «В стае не делят, в стае собирают вместе, а потом берут поровну». Когтеяр возится у входа, выглядывая наружу, в отсутствие брата занимая его пост, как следующий по силе. Искра сидит в центре, на самом освещённом месте, греясь в слабых лучах утреннего солнца. Инея — в тени, а я рядом, только что проснувшись, всё ещё сонная. Мудрак бросает добычу в центр. — Ешьте. Инея не двигается. Ждёт, пока остальные разберут. Я беру одну рыбину, подхожу к ней и кладу прямо перед мордой. Она смотрит на рыбу. Потом на меня. Я просто сижу рядом. Не говорю ничего. Жду. Она съедает — драконы глотают рыбу целиком, почти не жуя. Когда заканчивает, я всё ещё сижу рядом. Молча съедая свою порцию. Когтеяр наблюдает за нами из‑под прикрытых век. В его глазах — странное выражение. Не ревность. Что‑то другое. Благодарность? Непонимание? — Ты чего к ней привязалась? — рычит он, но без злости. Скорее недоумённо. — Просто сижу. Он хмыкает, но не спорит. *** День тянется медленно. Мудрак уходит в дозор — облететь окрестности, убедиться, что древний дракон не вернулся, что люди не приблизились. Когтеяр дремлет, положив голову на лапы. Искра возится с мелкими камешками — собирает их в кучку, потом разбрасывает, потом снова собирает. Я сижу рядом с Инеей. Не говорю. Не смотрю на неё специально. Просто сижу так, чтобы она знала: я здесь. Сначала она напрягается. Я чувствую это по тому, как замирают её мышцы, как перестаёт двигаться хвост. Потом, медленно, расслабляется. Через час она сама садится ближе. Совсем чуть‑чуть. Но я замечаю. Брат возвращается под вечер. Садится у входа, тяжело дыша после долгого полёта. — Чисто, — выдыхает он. — Никого. — А тот, четырёхкрылый? — спрашивает Когтеяр. Мудрак качает головой. — Ни следа. Улетел. Тишина. Все переваривают новость. — Значит, не враг, — тихо говорит Искра. Не вопрос — утверждение. — Или враг, который умеет ждать, — рычит Когтеяр. Ночь приходит быстро. Мы ложимся в той же последовательности — Когтеяр у стены, Инея рядом с ним, я с другой стороны, Искра в центре, Мудрак у входа. Но теперь я ложусь чуть ближе к Инее. Так, чтобы наши хвосты касались. Она замирает на мгновение. Потом, очень медленно, чуть расслабляется. Я закрываю глаза. Её дыхание тихое, почти неслышное. Но я прислушиваюсь — и слышу. Ритмичное, спокойное, живое. *«Дышит слишком тихо»*. Я не знаю, что это значит. Не знаю, почему древний дракон сказал именно так. Но я запомнила. И пока не узнаю — буду рядом. Молча. Как она. Чтобы знала: кто‑то всегда услышит.

***

Утром я просыпаюсь от того, что кто‑то трогает мой хвост. Открываю глаза. Инея сидит рядом и смотрит на меня. В её глазах — что‑то новое. Тёплое. Она молчит. Я тоже. Но этого достаточно. Мы встаём почти одновременно, бесшумно, как тени. Инея бросает короткий взгляд на спящих — Когтеяра, Иску, Мудрака — и кивает мне. Мы выскальзываем наружу, в рассветный туман, окутавший скалы. Воздух свежий, с привкусом соли и водорослей. Инея останавливается на краю утёса, вдыхает полной грудью. — Я его тоже чувствую, — говорит она тихо, не оборачиваясь. — Того, кто следит. Я замираю. — Когда ты поняла? — Ещё вчера. Он не прячется. Будто хочет, чтобы мы знали. Я напрягаю слух, нюх, всё, что есть. И да — слабый, едва уловимый запах. Не фурии. Не наш. Чужой. — Надо сказать остальным, — шепчу я. — Погоди, — Инея поворачивает голову, и я вижу в её глазах то, чего не видела раньше — решимость. — Сначала проверим. Она делает шаг вперёд, расправляет крылья. — Летим. Только тихо. Мы поднимаемся в воздух, скользя вдоль скал, прячась в тени выступов. Инея ведёт — она чувствует слежку лучше, чем я. Мы петляем, ныряем, заходим с разных сторон. И наконец я его вижу — тёмный силуэт, застывший на вершине дальнего пика. Он не прячется. Действительно. Сидит, сложив крылья, и смотрит прямо на нас. — Видела? — шепчу я, прижимаясь к скале. — Да, — Инея сжимает когти. — Он ждёт. — Чего? — Чтобы мы испугались. Побежали. Показали, где наше логово. Я стискиваю зубы. Она права. — Что делать? — То, что сказал древний. Уходить. Но не сейчас. Пусть думает, что мы его не заметили. Мы возвращаемся так же тихо, как и ушли. Никто ничего не заподозрил.

***

Несколько дней спустя. Они остаются в расщелине. Мудрак устанавливает график дозоров — теперь каждый знает, когда лететь на разведку, когда отдыхать, когда охотиться. Жизнь входит в колею. Почти спокойную. Почти нормальную. Ветрокрылая замечает: Инея всё чаще забивается в самый дальний угол. Не прячется — просто уходит в тень. Когтеяр, сам того не осознавая, всё время садится так, чтобы видеть её. Прикрывает. Инея позволяет. Но не ищет сама. Ветрокрылая продолжает сидеть рядом. Молча. Каждый вечер. Хвост к хвосту. Инея перестала напрягаться, когда она подходит. Это победа. Маленькая, тихая, но победа. Пока однажды первой не почуяла Инея. Она просто замерла утром, прижав уши, и долго смотрела в одну точку на горизонте. Ветрокрылая подошла, села рядом. Инея молчала, но взгляд был красноречивее любых слов. — Что там? — тихо спросила Ветрокрылая. — Не знаю, — так же тихо ответила Инея. — Кто‑то есть. Смотрит. Ветрокрылая позвала Мудрака. Они облетели окрестности — никого. Но Инея не ошиблась. На следующий день Когтеяр, вернувшись с охоты, зло рыкнул: — За мной следили. Не видел кто, но чую — не один. Мудрак принял решение. — Уходим. Сегодня же. Найдём другое место. — А если это тот древний? — спросила Искра. — Не важно. Если нас нашли — надо менять убежище.

***

Они уходят вдвоём, как и велел Мудрак. Задача найти убежище проста и понятна. Инея и Ветрокрылая держатся скал, прячутся, скользят бесшумно — каждая делает то, что умеет лучше всего. Грея чешую, заставляя воздух вокруг дрожать, искажая очертания, Ветрокрылая сливается с серым камнем утёсов. Инея уходит в тени — там, где свет не падает, её почти не видно. Они почти поверили, что ушли. Первой почуяла Инея. Она замерла, прижимаясь к земле, почти касаясь скал брюхом — и Ветрокрылая, заметив это, тоже остановилась, прислушалась к своим чувствам. Запах моря, скал и… гроз. Фурии? Не свои — чужие. — Слева, — тихо рыкнула Инея. Ветрокрылая повернула голову. Никого. Только камни, только ветер, только дрожащий воздух над нагретыми скалами. А потом воздух дрогнул иначе. Из пустоты, из искажённого марева, проступили два силуэта. Чёрно‑белые, пятнистые, они прижимались к скалам, скрываясь так же, как они, и контуры их тел плыли так же — они тоже грели чешую. Тоже были невидимыми, пока не захотели показаться. — Держись, — рыкнула Ветрокрылая. Инея кивнула. Они рванули в разные стороны — Ветрокрылая вверх, к скалам, Инея вниз, к воде. Чёрно‑белые рванули следом, разделившись. Ветрокрылая бежала быстро, почти врезаясь в скалы, уходя в расщелины, ныряя в узкие проходы. Нагрев чешуи держала — пусть попробуют увидеть. Но тот, что гнался за ней, не отставал. Он тоже грел чешую, тоже исчезал и появлялся, и каждый раз оказывался ближе. Ветрокрылая выстрелила плазмой — не целясь, просто туда, где мелькнуло искажение воздуха. Попала. Чёрно‑белого отшвырнуло ударом, на миг показалась чёрная чешуя — нагрев немного спал, но он кувыркнулся, тут же ушёл в сторону. Не убило — только толчок, только ударная волна сбила на мгновение. Он разозлился. Ответный выстрел ударил в скалу рядом с Ветрокрылой, осыпав её каменной крошкой. Ещё один — в стену перед ней, заставляя свернуть в другую расщелину. Ещё — в потолок, обвал камней позади, чтобы не вздумала вернуться. — Чтоб тебя! — рыкнула Ветрокрылая, уворачиваясь. Она поняла: он не пытается попасть в неё. Он загоняет её. Каждый выстрел — в скалу рядом, в стену перед ней, в потолок над головой. Он гонит её туда, куда хочет. Ветрокрылая попробовала рвануть обратно — новый выстрел ударил прямо перед мордой, осыпь камней заставила отшатнуться. Она попробовала вверх — выстрел в потолок, осыпь, пришлось нырнуть вниз. Она вылетела из расщелины на открытое пространство — и увидела внизу утёс. Плоский, широкий. А на нём — Инея. Целая, живая, но замершая у края, готовая драться. Ветрокрылая рванула к ней. Чёрно‑белый не преследовал — сел на скалу сверху, остывающая чешуя всё ещё дрожала в воздухе, постепенно возвращая свой цвет. — Жива, — выдохнула Ветрокрылая, падая рядом. — Жива, — кивнула Инея. — Но они там. Она мотнула головой. В дрожащем воздухе, у воды, на скалах — везде были чужие.

***

Инея ушла к воде, когда они разделились. Летя низко, насколько это возможно, чтобы вода не испортилась от нагретой чешуи, она почти скользила над поверхностью, едва касаясь волн кончиками крыльев. Когда почувствовала, что она не одна. Из темноты, из глубины, поднялась голубая. Переливчатая чешуя мерцала, словно покрытая каплями росы, длинное тело плавно рассекало воду. Она не нападала сразу, не взлетела — просто плыла рядом, неотступно, не давая уйти ни к скалам, ни в открытый океан. Стреляла то плазмой, то мощной струёй воды — такой сильной, что оставляла в скале глубокие «царапины», будто кто-то провёл по камню когтем великана. Инея рванула в сторону, пытаясь уйти, ускользнуть, раствориться в тени утесов. Голубая ударила струёй воды — мощно и беспощадно. Удар срезал чешую вместе с плотью на лапе — боль была острой, жгучей, пронзающей до костей. Инея взревела, и удар плазмы ушёл в воду, вскипятив её вокруг — голубая ушла в глубину, но тут же вернулась с другой стороны, словно знала каждый её шаг. Инея зарычала, кровь из открытой раны не останавливалась, стекала по чешуе, падая в воду алыми каплями. В ответ — выстрел плазмой, но не в неё, а в скалу у берега. Камни посыпались, с грохотом обрушиваясь вниз, не позволяя уйти наверх. Голубая загоняла её, не давала уплыть в открытое море, каждый раз появляясь там, куда Инея пыталась уйти, будто играла с ней, как кошка с мышью. Рванула вверх, увидев утес — единственный шанс на спасение. Голубая поднялась из воды следом, крылья подняли её над водой, с чешуи стекала вода, но она не нападала. Просто летела следом, показывая взглядом наверх. Там был утёс. Инея замерла, дыхание сбилось, сердце колотилось так сильно, что, казалось, вот-вот вырвется из груди. Потом, не оборачиваясь, пошла вверх. Там она могла бы скрыться — хотя бы на мгновение, чтобы перевести дух, собраться с силами.

***

Он ушёл в лес. Здесь было темно, сыро, пахло прелой листвой и землёй. Когтеяр шёл тяжело, ломая кусты, но старался двигаться бесшумно — насколько мог. Он злился на себя, что не может, как сёстры, нагреть чешую до невидимости — его шкура была слишком толстой для этого. Но он был сильным, и это утешало, давало уверенность. Он почуял её сразу — запах воды, сырости, чего‑то чужого, нездешнего. Голубая. Крупная, с длинными шрамами на морде, будто отметинами прожитых битв. Она вышла из‑за деревьев неспешно, будто на прогулку, и смотрела спокойно, но Когтеяр не узнал взгляд — холодный, изучающий. И почему‑то где‑то под чешуёй что‑то дрогнуло и сжалось, будто предчувствие чего‑то неизбежного. Это стало толчком ярости, вспышкой гнева. Он не стал ждать. Ударил первым — плазма вырвалась плотным сгустком, целясь прямо в грудь. Голубая ушла в сторону, заряд ударил в дерево, разнеся его в щепки с оглушительным треском. Она ответила — короткий выстрел в землю перед Когтеяром, фонтан грязи и дыма. Потом ещё один — в скалу слева, ещё — в дерево справа. — Дерись! — рявкнул Когтеяр, бросаясь вперёд, когти сверкнули в полумраке леса. Она не дралась. Она уворачивалась, отступала, пряталась за стволами, била плазмой в камни, в деревья, в землю — но не в него. Каждый выстрел заставлял Когтеяра дёргаться, уходить, менять направление, теряться в этой странной игре. Она вела его, как охотник ведёт зверя, — методично, расчётливо. Он знал это и нападал в ответ, ярость клокотала в груди, заглушая разум. То странное щемящее чувство стало яростью, обида, что с ним обращаются как с (ребёнком), с добычей, переросла в гнев, сжигающий изнутри. Когтеяр взбесился окончательно. Он молотил плазмой во всё подряд — в деревья, в камни, в тучи листвы, куда она ныряла с ловкостью тени. Один раз достал — полоснул когтями по боку, глубоко, до крови. Голубая зарычала, дёрнулась, ударила хвостом, сбила Когтеяра с ног. Он вскочил, бросился снова — она приняла удар, вцепилась зубами в его лапу, он взвыл от боли, отшвырнул её ударом крыла. Она встала, тяжело дыша, кровь текла по боку, по морде, но она не уходила, смотрела прямо в глаза. — Всё? — выдохнула она хрипло. — Наигрался? Когтеяр замер, готовый снова броситься — и вдруг понял, что лес кончился. Они были на утёсе. А на утёсе — сёстры. Искра и Инея. Живые. Когтеяр шагнул к утёсу, готовый в любой момент развернуться и добить эту голубую тварь. Но она легла у кромки, зализывая раны, и в её глазах не было ненависти — только усталость.

***

Он ушёл высоко, в чёрное небо, где только ветер и звёзды. Он не знал: кто это? Сколько их? Что им нужно? Но знал — за всеми им не уследить. На острове мало драконов, он это уже заметил. Очевидно, люди поймали всех, кого нашли. А те, что остались, — стары и либо не интересны людям, либо… слишком опасны для них? Или просто опыт позволяет им скрываться настолько хорошо и тщательно? Но даже он заметил следы драконов — разве люди, называющие себя охотниками, не заметили этого? Он не знал, кто за ними следит, но решение пришло само. Сейчас главное — найти убежище. Разделившись, больше шансов наткнуться на подходящее. Опаснее, если за ними погонятся — по отдельности их легче убить… но он успеет прийти. Точно успеет. Он летел быстро, меняя курс, ныряя в потоки, уходя в мёртвые зоны между восходящими струями воздуха. Ветер свистел в ушах, звёзды мигали, словно подмигивая ему. Он почти поверил, что им показалось. Что те, кто следил, не стали их преследовать. Чёрный возник из ниоткуда. Просто появился рядом — воздух дрогнул, исказился, и из пустоты вынырнул крупный силуэт, огромный, тёмный, пугающий. Он перерезал путь, сшиб Мудрака ударом крыла — сильным, точным, безжалостным. Мудрак не упал — развернулся в воздухе и ударил плазмой. Плотный, сфокусированный сгусток ушёл в пустоту — чёрный исчез, нагрев чешую до невидимости, растворившись в воздухе, как призрак. — Быстро, — выдохнул Мудрак, сканируя небо, сердце билось часто, почти панически. Удар сзади — чёрный появился из пустоты, врезался в Мудрака всем телом, они кувыркнулись в воздухе, сцепившись, как два вихря. Когти рвали чешую, зубы щёлкали, ища плоть, плазма била впустую — слишком близко, слишком быстро, в хаосе битвы. Мудрак вырвался, ударил хвостом — чёрный отлетел, но тут же вернулся, неумолимый, как сама судьба. Они кружили, обмениваясь ударами, словно танцевали смертельный танец. Мудрак был сильнее, ничуть не уступая размерами, чёрный — проворней, ловчее, изворотливее. Плазма летела в обе стороны — чёрный стрелял, целясь в крылья, в хвост, заставляя Мудрака уворачиваться, терять высоту. Мудрак отвечал тем же — плотные сгустки уходили в пустоту, в искажённый воздух, иногда находя цель. Чёрный вздрагивал от попаданий, рычал, но не останавливался, не сдавался. — Сдохни! — рычал Мудрак, поливая пространство плазмой, ярость застилала глаза. Чёрный уходил, исчезал, появлялся снова. Он не пытался убить — он пытался сбить, прижать, заставить упасть. Каждый его выстрел был чуть мимо, но достаточно близко, чтобы Мудрак дёргался, уходил, опускался ниже, теряя преимущество высоты. Мудрак ударил в упор, когда чёрный появился слишком близко. Попадание! Чёрный взревел — чешуя выдержала, но ударная волна сбила дыхание, заставила содрогнуться всем телом. Он рванул вперёд, вцепился в Мудрака когтями, прижал крылья, складывая свои, лишая противника манёвренности. — Пусти! — закричал Мудрак, голос сорвался от напряжения. Мудрак бил его когтями, хвостом, кусал, пытался достать плазмой — но в таком положении не мог, силы были неравны. Чёрный держал мёртвой хваткой, сжимая крылья, прижимая хвост, не давая вырваться. Они падали, стремительно, неумолимо, земля приближалась с пугающей скоростью. — Пусти! — взревел Мудрак, — Мы оба разобьёмся! — Нет, если знать, куда и как падать, — рыкнул оппонент у самой морды, его голос звучал глухо, но уверенно. Когда земля показалась — огромная, беспощадная, несущаяся навстречу, — чёрный раскрыл крылья. Короткими, резкими взмахами он выровнял их падение, гася скорость. Удар о камни выбил воздух из лёгких, заставил содрогнуться всё тело. Чёрный отпустил Мудрака, откатился в сторону, тяжело дыша. Грудь вздымалась, крылья подрагивали, но он устоял на ногах. Утёс. Вокруг — чужие. А в центре — Искра, Инея, Когтеяр. Все живы. Все здесь.

***

Мы разделились. Так безопаснее — если кто‑то попадёт в ловушку, остальные смогут помочь или хотя бы выжить. Найти убежище и позвать остальных. Я в то время, как я и Мудрак — на подстраховке. — Ветрокрылая, ты — в облака. Невидимость включай. Лучше скользи в тенях, — Мудрак распределял быстро, чётко, как учил отец. Его голос звучал твёрдо, уверенно, будто он уже видел весь план целиком. — Искра, Инея, вы вдвоём. Искра — камуфляж, Инея — тень. Держитесь скал, уходите на юг. Там есть гроты, я видел. Когтеяр — лес. Ты крупный, не пролезешь везде, но зато там темно. Не лезь на открытые места. Я — в небо. Если они погонятся за мной, отвлеку. — Если кто в опасности — зови, — добавил он, и мы кивнули. Фурийский зов — тихое урчание, которое слышат только свои. За три‑четыре дня лёту. Мать научила. В нём была сила рода, связь, которую не разорвать. Мы вылетели на закате. Каждый в свою сторону. Я ухожу в облака, высоко, где воздух холодный и разреженный. Невидимость не включаю — в облаках она бесполезна, только пар выдаст. Мать учила: в сырости лучше быть быстрой и холодной, чем горячей и заметной. Я скольжу в потоках, меняю высоту, прячусь в белой мгле, чувствуя, как ветер обнимает крылья. Внизу мелькают скалы, тёмная вода, чёрный частокол леса. Я почти верю, что ушла. Почти. Сначала я чувствую ветер. Не тот, что дул всегда, — другой. Тяжёлый, давящий, он идёт сверху, прижимая меня вниз, будто чья‑то огромная рука давит на спину. Я выныриваю из облаков и вижу, как звёзды одна за другой исчезают за огромным силуэтом. Тот самый. Зелёный. Четырёхкрылый. Его тень накрывает меня, словно плащ, отбрасывая в прошлое все мои надежды на спасение. Я ухожу вниз резко, почти вертикально — ему должно быть тяжело повторить такой манёвр, если вообще сможет. Небо — моя стихия. Я чувствую, как чешуя вибрирует, гася турбулентность, как складной хвост‑киль выпрямляется, уменьшая сопротивление. Воздух свистит в ушах, сердце бьётся в такт взмахам крыльев. Я лечу быстрее, чем когда‑либо. Ветер воет, облака рвутся в клочья за спиной. Но он всё равно догоняет. Огромный, зелёный, он не отстаёт. Я слышу хлопанье его крыльев — тяжёлое, ритмичное, неумолимое, будто отсчитывающее последние мгновения моей свободы. Он не такой быстрый, как я, но у него есть масса и инерция. Он режет воздух, как скала, пущенная с неба, неудержимый, неизбежный. Я понимаю: не уйти. Паника сдавливает грудь, но я заставляю себя успокоиться. Страх — плохой советчик. Тогда я разворачиваюсь. В груди копится заряд. Не просто плазма — накопленная статика, ионизированная энергия, которую я собирала всё это время, летая в грозовых облаках. Глубоко внутри что‑то, что отвечает за накопление этой энергии, пульсирует, отдавая накопленное, словно сердце, готовое взорваться. Я бью первой. Заряд вырывается из пасти — не сгустком, а лучом. Сине‑белым, искрящим, он бьёт прямо в зелёную тушу. Попадание! Я вижу, как электричество пробегает по его чешуе, как мышцы на миг сводит судорогой. Он дёргается в воздухе, крылья на мгновение теряют ритм, и в его глазах мелькает удивление. — Ах ты… — рычит он, и в голосе слышится боль, смешанная с изумлением. Я не жду. Бью снова. И снова. Каждый разряд — это часть меня, часть той силы, что копилась во мне всё это время. Энергия уходит, но я не останавливаюсь. Он уворачивается. Огромный, но удивительно ловкий. Четыре крыла позволяют ему менять направление быстрее, чем я думала, — он скользит, ныряет, уходит в сторону с пугающей лёгкостью. Я ухожу в сторону, делаю электромагнитный рывок — тело само дёргается вперёд без взмаха крыльев, подчиняясь импульсу. Это дезориентирует его. На секунду он теряет меня из виду. Но только на секунду. Он разворачивается и бьёт крыльями. Ударная волна от четырёх крыльев накрывает меня, сбивает, кувыркает в воздухе. Мир кружится — небо, море, скалы, звёзды сливаются в размытое пятно. Я теряю ориентацию, дыхание перехватывает, но инстинкты берут верх. Когда я выравниваюсь, он уже рядом. Его лапа смыкается на мне. Когти обхватывают тело поперёк, прижимая крылья к бокам. Я даже пискнуть не успеваю — только воздух вышибает из груди. Он сжимает хватку, и я чувствую, как давление перекрывает дыхание. Стрелять не могу. Невидимость включить — бесполезно, шкура драконов устойчива к жару. Он почувствует, но ничего более. Пропустить разряд по телу тоже бесполезно, да и попросту не выйдет. Моя чешуя подавляет электричество, не пропуская его на соприкасающиеся предметы (проверяла с железом). Решение приходит мгновенно. Задние лапы свободны. Я бью ими, целясь в его лапу, в брюхо, куда достану. Когти входят в плоть — неглубоко, чешуя у него толстая, но достаточно, чтобы зацепиться. И тогда я пускаю разряд. Прямо через когти. Электричество бьёт в его рану. Он вздрагивает всем телом, рычит — громко, по‑настоящему, с болью, которая отдаётся эхом в моём сознании. Я чувствую, как его мышцы сводит, как хватка на мгновение слабеет. Но не разжимается. — Хватит, — выдыхает он сквозь зубы. — Хватит, мелкая. Он прижимает меня к себе ещё крепче, и теперь я даже пошевелиться не могу — только голову повернуть. Мы падаем вниз. Он несёт меня, и я чувствую, как его кровь капает мне на спину, тёплая, липкая, почти обжигающая. Я всё ещё пытаюсь бить током, но разряды слабеют. Запасы энергии истощились. Нужно время, чтобы накопить новый заряд. Времени нет. Внизу уже виден утёс — плоский, широкий, окружённый скалами. На нём кто‑то есть. Много кто. Он приземляется тяжело, с грохотом, от которого дрожит камень. И только тогда разжимает лапу — но не отпускает, а прижимает меня к земле, наваливаясь всем весом. Я бьюсь под ним, пытаюсь вывернуться, но он слишком тяжёлый. Четыре крыла накрывают меня сверху, фиксируя окончательно, отрезая последние надежды на побег. — Лежи, — выдыхает он. — Не убиваю же. Я замираю на секунду, чтобы перевести дух. Внутри, там, где копится заряд и энергия, всё дрожит, требуя покоя. Мышцы дрожат от перенапряжения, но я жива. И тут я вижу их. Искра и Инея уже здесь. Сидят на камнях в паре прыжков от меня. Искра — злая, взъерошенная, вся в пыли, но целая. Рядом с ней Инея — забилась в тень у скалы, смотрит на меня расширенными глазами. На лапе рана, но уже залеченная. Живые. Рядом с ними — двое чёрно‑белых. Фурии, как и мы. Новые. Чужие. Один сидит на камне, свесив хвост, и довольно облизывается. У второго на боку — ссадина‑царапина, больше похожая на неудачное падение и последующее близкое знакомство со скальными породами. Видать, Искра или Инея успели вмазать. Отцовская школа. — Сидите смирно, — говорит один из них Искре. — Не рыпайтесь. Искра скалится в ответ, но не двигается. Умница. Чуть поодаль, у самой воды, стоит ещё одна. Голубая, переливчатая, чешуя будто мокрая — даже на суше кажется, что с неё стекает вода. Она смотрит на Инею — не враждебно, а скорее изучающе, словно оценивает, взвешивает что‑то в уме. Я перевожу дыхание и жду. Под лапой зелёного я всё ещё могу дышать. Могу бить током — если накоплю заряд. Могу рвануть, если он ослабит хватку. Пока он держит крепко. Но я жива. И пока я жива — я буду драться. Краем глаза замечаю движение со стороны леса. Когтеяр выходит на край утёса — тяжёлый, злой, чую запах крови. Но раны на нём не вижу. Не его? Когтеяр останавливается, оглядывает утёс. Видит Искру и Инею — живых. Видит меня — прижатую к земле, но живую. Его взгляд мечется, ищет четвёртого. Мудрака нет. Когтеяр делает шаг вперёд, скалится, выпускает когти. Он уже готов броситься — на кого угодно, на всех сразу, лишь бы достать, лишь бы защитить нас. В его глазах горит ярость, но за ней — страх. Страх потерять ещё кого‑то. И в этот момент с неба падают двое. Они кувыркаются в воздухе, сбившись в один ком, и с грохотом приземляются на краю утёса. Мудрак и чёрный, тоже фурия, больше, чем даже Мудрак, а ведь он самый крупный среди нас. Мудрак пытается вскочить, но чёрный тут же наваливается сверху, прижимая его к камням своим весом. — Пусти! — рычит Мудрак, бьёт хвостом, пытается достать когтями, но силы неравны. — Успокойся, — шипит чёрный. — Смотри. Мудрак замирает. Оглядывается. Видит нас. Всех. Его глаза на мгновение расширяются — в них мелькает облегчение, почти радость, которую тут же сменяет прежняя злость. — Ветрокрылая… — выдыхает он. — Я здесь, — отзываюсь я, и мой голос звучит твёрже, чем я ожидала. — Мы все здесь. На секунду в его глазах мелькает облегчение — будто камень упал с души. Потом снова злость, решимость. Он стискивает зубы, смотрит прямо на четырёхкрылого, всё ещё прижимающего меня к земле. — Отпусти её, — рычит он, и в его голосе звучит не просьба, а приказ. Четырёхкрылый медленно убирает лапу. Я вскакиваю мгновенно, отбегаю на несколько шагов, разворачиваюсь, готовая драться дальше. Плазма греет грудь, когти выпущены, крылья раскрываются в полную силу. Из груди вырывается рык — от злости, от страха, от всего сразу, от облегчения, что мы снова вместе. Мудрак тоже вскакивает, как только чёрный отпускает его. Он встряхивается, окидывает взглядом утёс, нас — и в его глазах я вижу то же, что чувствую сама: мы выжили. Мы здесь. Мы — вместе. Мы встаём рядом, прикрывая младших. Искра и Инея присоединяются к нам, Когтеяр занимает позицию слева, Мудрак — справа. Мы смотрим на своих противников — фурий, четырёхкрылого, голубую, — и в каждом из нас что‑то меняется. Страх уходит. Остаётся только решимость. — Всё, — выдохнул четырёхкрылый, и в его голосе прозвучала странная усталость. — Все тут. Дальше без меня. Он отступает на шаг, расправляет крылья. Остальные фурии переглядываются, кто‑то недовольно рычит, но не спорят.