Наследники ночи

«Самые смелые решения принимаются в самые сложные моменты.»

***

Я смотрела, как зелёный силуэт тает в облаках. Четыре крыла работали ровно, без спешки — он уходил так же спокойно, как появился, будто для него было обычным делом свалиться с неба, перепугать пятерых драконов до полусмерти, а потом исчезнуть без объяснений. Сердце всё ещё колотилось где‑то в горле, дыхание сбивалось, но я заставляла себя стоять ровно. Внутри клокотала смесь облегчения и досады: опять эти загадки, опять ни слова, ни намёка — только след в небе, который уже растворялся в дымке. — Улетел. Как всегда. Голос раздался слева — хриплый, с каркающими нотками. Я резко повернула голову и впервые по‑настоящему рассмотрела говорившего. Чёрный. Абсолютно чёрный, как ночное небо без единой звезды. Ни одного светлого пятна. Он стоял в тени скального выступа, и я не сразу поняла, что его чешуя не просто тёмная — она матовая, будто впитала в себя весь свет вокруг. Крылья, сложенные за спиной, казались шире, чем у нас, но короче — не такими изящными. Мощные лапы, тяжёлый хвост, и голова... через левый глаз тянулся старый, давно заживший шрам. Глаз под ним был мутным, бельмо закрывало зрачок, но второй, правый, смотрел цепко. Без злости, но с такой усталой мудростью, что у меня внутри что‑то ёкнуло — будто он видел всё, что со мной было, и даже то, что будет. Он смотрел в небо туда, где исчез зелёный. В его голосе не было сожаления. — Как всегда, — повторил он тише, будто самому себе. В этих словах прозвучала не просто констатация — в них была какая‑то давняя, привычная боль, словно он уже сотни раз провожал взглядом тех, кто не умел прощаться. Из‑за деревьев, со стороны леса, донёсся шорох. Я напряглась, но тут же увидела, как из тени выскользнула ещё одна фигура. Она двигалась иначе. Плавно, текуче, будто вода сама несла её, хотя под лапами был камень. Чешуя переливалась — не чёрная, не белая, а какая‑то меняющаяся, сине‑зелёная, как море в разное время суток. Когда она вышла на свет, я заметила, что её тело длиннее и гибче, чем у остальных, а на боках, вдоль рёбер, тянулись узкие полосы — не шрамы, а природные линии, похожие на жабры. На шее, на лапах, на хвосте — везде блестела влага, будто она только что вышла из воды. Но это было невозможно: до ближайшего источника сотни метров вниз, а она появилась со стороны леса. От неё веяло прохладой и спокойствием, и это спокойствие, вопреки всему, немного успокаивало и меня. Она подошла к чёрному и встала рядом. Коснулась его плеча кончиком крыла — легонько, по‑свойски. Чёрный не шевельнулся, но мне показалось, что его поза стала чуть мягче, будто от этого прикосновения в нём что‑то оттаяло. — Буревестник? — Голос у неё оказался тихим, тёплым, с лёгкой усмешкой, будто она знала тайну, которой ни с кем не делилась. — Опять привёл молодняк и сбежал. Старый ворчун... вечно ему некогда объяснять. Чёрный хмыкнул — коротко, ворчливо, но без настоящей злости. — Он не сбегает. — В его голосе прорезалась усталая защита, будто он оправдывал давнего знакомого, которого знал лучше всех. — Он просто не умеет прощаться. И разговаривать не умеет. Только находить и тащить. — Зато находит хорошо. — Та, что вышла из леса, повернулась к нам. Теперь я видела её глаза — большие, тёплые. В них не было угрозы. Только внимание. Она окинула нас взглядом — медленно, каждого по очереди. Остановилась на мне чуть дольше, потом перевела взгляд на Мудрака, на Когтеяра, на Инею, прижатую к скале, на Искру, застывшую рядом. — Смотри, какие... все целые. Почти. «Почти» прозвучало так, будто она видела больше, чем мы хотели показывать — видела наши ссадины, наши страхи, нашу усталость, которую мы пытались спрятать за оскалами и расправленными крыльями. Я смотрела на них и не знала, что делать дальше. Тело всё ещё вибрировало от перенапряжения — мышцы дрожали мелкой противной дрожью, крылья сами собой оставались чуть распахнутыми, готовыми в любой момент рвануть в небо. Я заставила себя прижать их плотнее. Рядом тяжело дышал Мудрак. Я чувствовала его бок — горячий, вздымающийся слишком часто. Он не смотрел на меня, но я знала: он сканирует пространство, просчитывает углы атаки, ищет пути отступления. Его напряжение передавалось мне, как ток по нервам. Когтеяр скалился. Из пасти вырывались редкие искры — бессознательно, от перенапряжения. Он стоял чуть впереди, заслоняя собой Инею и Искру. Я видела, как его когти впиваются в камень, оставляя глубокие борозды. Он не рычал — молчал, но это молчание было страшнее любого рыка. В нём читалась готовность драться до конца, даже если этот конец будет последним. Инея... я покосилась в сторону сестры. Она вжалась в камень так, будто хотела стать его частью. Белая чешуя делала её отчётливо видимой на фоне серого камня. Я видела её глаза — тёмные, расширенные, в них плескался страх. Он был таким же чистым и незамутнённым, как её цвет, и от этого становилось ещё больнее. Она смотрела на новых драконов и не двигалась. Я дотянулась до неё хвостом, сделала шаг назад, ближе к ним, прикрыла её и Искру. Искра сидела позади Когтеяра. Она прижалась к нам, застыв на месте. Я чувствовала её дрожь — мелкую, непрерывную, как пульс загнанного зверька. Жёлтые глаза чуть прикрыты — казалось, она заставляла себя смотреть, вместо того чтобы в страхе закрыть их. В этой попытке быть сильной, несмотря ни на что, было что‑то до боли трогательное. Чёрный дракон, кряхтя, отошёл в сторону. Он двигался тяжело, будто каждое движение давалось ему с трудом. Я заметила, как он прихрамывает на заднюю лапу, как осторожно ставит её на камень. Боль, которую он старался не показывать, читалась в каждом его шаге. Он сел на плоский камень у выступа, тяжело опёрся на хвост и начал зализывать рану. Язык проходил по кровоточащей чешуе раз за разом, и я почему‑то вспомнила маму. Она так же вылизывала нас после первых неудачных охот, успокаивала, говорила, что всё пройдёт. Воспоминание обожгло сердце — я тряхнула головой, отгоняя его. Не время. На краю зрения, со стороны обрыва, мелькнуло что‑то голубовато‑синее. Я бросила взгляд туда. На мгновение мне показалось, что это та же дракониха, что вышла из леса, — но нет, та стояла рядом с чёрным. Значит, другая. Приглядевшись, я поняла: другая. Она была младше, намного. Её чешуя отливала голубизной, по которой, словно рябь на воде, расходились более тёмные, синие узоры. Они напоминали отражение света в стенах подводного грота — глубокие, завораживающие, переливающиеся при каждом движении. Она смотрела вниз, на море, и её хвост лениво покачивался над пропастью. До воды отсюда были сотни метров — я слышала далёкий гул волн внизу. Она стояла на самом краю, и мне на миг показалось, что она сейчас шагнёт в пустоту. Но она не двигалась — только смотрела, будто видела что‑то, недоступное остальным. И тут я заметила их. Из‑за камней, со стороны гор, высунулись две морды. Почти одинаковые — чёрно‑белые, пятнистые. Они мне кого‑то напоминали, но я не могла вспомнить, кого именно. У одного глаза были голубые, яркие, с любопытством и нахальством. У второго — зелёные, чуть темнее, с хитринкой. Они переглянулись. Голубоглазый фыркнул — коротко, насмешливо. Зеленоглазый тихо хмыкнул — звук вышел гортанным, будто он давился смехом, чтобы не рассмеяться в голос. Я почувствовала, как Когтеяр рядом напрягся ещё сильнее. Ему не нравилось, когда над ним смеялись. Его когти ещё глубже впились в камень, и я почти услышала, как хрустит порода. — Заткнитесь, — донёсся тихий голос откуда‑то сбоку. Я не сразу поняла, кто сказал. Голос был молодым, но твёрдым, без намёка на неуверенность. И только когда голубая дракониха на краю утёса чуть повернула голову, я поняла, что это она. Она даже не смотрела на них, но те мгновенно притихли. Голубоглазый дёрнул ухом и отвернулся, зеленоглазый спрятал усмешку. Интересно, кто она им? Не мать — слишком маленькая разница в возрасте. Старшая сестра? Но в ней чувствовалась какая‑то особая власть, не родственная, а заработанная. Синяя снова уставилась на море, а я перевела взгляд на чёрного. Он всё ещё зализывал рану, но краем здорового глаза следил за нами. Я чувствовала этот взгляд — цепкий, оценивающий, но без злости. Скорее усталый — будто он уже тысячу раз видел таких, как мы: напуганных, сбившихся с пути, не понимающих, куда лететь и что делать дальше. В этом взгляде читалось что‑то отдалённо похожее на сочувствие, хотя сам Шорох ни за что бы в этом не признался. Я невольно сглотнула, чувствуя, как внутри всё сжимается. Слова сине‑зелёной драконихи всё ещё звенели в ушах: «Вы молодые, глупые, потерянные. Это видно». Было обидно, но в то же время… в чём‑то она была права. Мы действительно потерялись. Потерялись не только на этом острове — мы потеряли самих себя. Два года бегства, два года страха, два года, когда каждый день — это борьба за то, чтобы просто остаться в живых. Инея рядом со мной чуть шевельнулась. Я почувствовала, как её дрожь стала чуть слабее — будто присутствие этих драконов, несмотря на всю их грозность, давало какое‑то странное ощущение защищённости. Она подняла голову, посмотрела на сине‑зелёную, потом на чёрного, и в её глазах мелькнуло что‑то новое — не просто страх, а проблеск надежды. Мудрак рядом со мной шумно выдохнул. Его плечи чуть опустились, но спина оставалась прямой. Я знала этот жест — он пытался взять себя в руки, пытался мыслить рационально, несмотря на бурю эмоций внутри. Он перевёл взгляд с Шороха на сине‑зелёную, потом — на голубую дракониху у обрыва. — Вы говорите, что следили за нами, — произнёс он наконец, и голос его звучал уже не так резко, как раньше. — Что отводили людей. Но почему? Почему вы рисковали ради нас? Мы же для вас — просто незнакомые драконы. Чёрный дракон поднял голову. Его здоровый глаз сверкнул в свете заходящего солнца. — Потому что мы — последние, — ответил он глухо. — Последние фурии. Последние драконы, которые ещё могут летать свободно. Если мы не будем держаться друг за друга, нас перебьют поодиночке. Буревестник это понимает. Мы — понимаем. А вы… вы ещё нет. Сине‑зелёная шагнула ближе. Её чешуя переливалась в последних лучах дня — то становилась тёмно‑синей, то вспыхивала изумрудным. — Мы не требуем от вас слепого доверия, — сказала она мягче. — Но мы предлагаем шанс. Шанс выжить. Шанс научиться. Шанс стать сильнее. Голубая дракониха на краю утёса наконец повернулась к нам. Её глаза — глубокие, как океан, — встретились с моими. В них не было насмешки, не было превосходства. Только спокойная уверенность и… что‑то ещё. Что‑то, что я не могла точно определить. — Вы можете отказаться, — произнесла она негромко. — Можете попытаться выжить в одиночку. Но знайте: если вы выберете путь стаи, вы никогда больше не будете одни. Её слова повисли в воздухе, смешиваясь с шумом ветра и далёким гулом волн. Я посмотрела на своих: на Мудрака, на Когтеяра, на Инею, на Искру. На их чешуе играли отблески заката — красные, золотые, фиолетовые. Они были измотаны, напуганы, но в каждом из них, как и во мне, сейчас боролось два чувства: страх перед неизвестностью и отчаянная надежда на то, что всё может измениться. Когтеяр медленно разжал когти, оставив глубокие следы на камне. Он посмотрел на Шороха, потом — на сине‑зелёную. В его глазах всё ещё горела искорка вызова, но теперь к ней примешалось что‑то новое — задумчивость. — А если мы согласимся, — проговорил он хрипло, — что будет дальше? Чёрный дракон усмехнулся — на этот раз без сарказма, почти по‑доброму. — Дальше, — сказал он, — вы узнаете, что значит быть частью чего‑то большего. Ветер усилился, принося с собой запах соли и свободы. Где‑то вдали, за горизонтом, начиналась новая глава. И мы, пятеро изгоев, стояли на пороге этого нового мира — с опаской, с сомнением, но всё же с искрой надежды, которая, кажется, впервые за долгое время, разгоралась по‑настоящему.