Наследники ночи

«Не бойся того, что не знаешь. Бойся того, что знаешь, но не делаешь.»

© Конфуций

***

Рассвет сюда не проникал — тьма цепко удерживала пещеру в своих объятиях. Я сидела на холодном камне, втягивая воздух полной грудью — глубоко, жадно, будто боялась, что в следующий миг он исчезнет, растворится в этом чуждом пространстве. Лёгкие всё ещё помнили тяжесть моря, сдавливающую грудь, хотя с того момента, как мы вынырнули в этом гроте, прошло уже несколько ударов сердца… Или много — я плохо понимала. Время здесь текло иначе, чем наверху, словно замедлилось, застыло в вязкой тишине. Пещера встретила нас гнетущей, почти осязаемой тишиной. Я живо помнила, как мы плыли за мерцанием водорослей — те манили, словно призрачные огни, как стены сужались, заставляя прижиматься друг к другу в отчаянной попытке найти опору, как сердце колотилось где‑то в горле, когда казалось, что лёгкие вот‑вот сдадут, разорвутся от нехватки воздуха. А потом — резкий рывок вверх, ослепительная вспышка света и воздух… Тёплый, влажный, наполненный странными, незнакомыми запахами, которых я раньше никогда не чувствовала — они обволакивали, давили, будоражили воображение. Сейчас, когда глаза наконец привыкли к полумраку, я наконец могла рассмотреть это место — и дух захватывало от увиденного. Свод уходил вверх так высоко, что терялся в непроглядной тьме, словно упираясь в само небо. Стены пещеры были неровными: выступали карнизы, уступы, узкие полки, будто созданные для тех, кто умеет летать. Камень — тёмный, серый, почти чёрный — местами покрывали мхи, светящиеся бледно‑голубым. Они тянулись по стенам, сплетались в причудливые узоры, и от их мягкого свечения камни казались живыми, дышащими, будто сама пещера наблюдала за нами. Но главный свет шёл от кристаллов. Они росли прямо из стен, из потолка, из пола — большие и маленькие, острые, как когти, и округлые, словно капли застывшей воды. Они мерцали всеми оттенками синего, зелёного, золотого, и от этого волшебного мерцания воздух в пещере казался плотным, почти осязаемым, будто его можно было схватить руками. Глубоко… Пещера уходила вглубь скалы, маня и пугая одновременно. Широко… От стены до стены здесь могли бы свободно развернуться все пятеро, даже с расправленными крыльями. И вода… Вода была повсюду — она сочилась по стенам тонкими струйками, собиралась в лужицы на полу, монотонно капала откуда‑то сверху, отбивая странный ритм. Проход, откуда мы всплыли, выглядел как озеро с неровным берегом — формой вытянутого полуовала, скорее даже ромба. Стая, что привела нас сюда, уже разбрелась по, видимо, своим привычным местам, словно растворяясь в полумраке. Сине‑зелёная самка сидела у самого берега прямо на одном из светящихся кристаллов, что «рос» из‑под воды, отбрасывая причудливые блики на её чешую. Голубая самка взлетела на уступ, располагавшийся над тем местом, где легла старшая самка, — её движения были плавными, грациозными. Чёрный самец, прихрамывая, побрёл вглубь, туда, где свет падал меньше всего, его силуэт растворялся в тени. А близнецы — словно игривые белки — прыгали с уступа на уступ, по‑прежнему комментируя всё вокруг: цвет кристаллов, размер «лежанок» и даже высоту потолка — где он выше, а где и полетать можно, где кристаллов больше, а где меньше. Прорычали, что тут и водоросли есть, даже показали, где. — Вы долго плыли, — прорычала она. Голос у неё был тихим, тёплым, с лёгкой хрипотцой, словно убаюкивал. — Нужно отдохнуть. Вон там, — она махнула хвостом в сторону дальнего конца пещеры, — выступы посуше. Воды там меньше. Я посмотрела туда. В полумраке виднелись широкие плоские камни, нависающие над водой, словно приглашая укрыться. — Как вас зовут? — спросила я. Голос прозвучал хрипло, и я откашлялась, пытаясь прогнать сухость из горла. Чёрный самец поднял голову. Посмотрел на меня здоровым глазом — в нём читалась усталость, но и настороженность. — Шорох, — пророкотал он. — А это, — он мотнул головой в сторону сине‑зелёной, — Течение. Та чуть склонила голову, и я увидела, как её чешуя снова переливается — от тёмно‑зелёного к глубокому синему, словно морская волна в закате. — Лагуна, — голос раздался сверху. Молодая голубая самка на выступе спустилась ниже, и теперь я могла рассмотреть её лучше. Она двигалась плавно, текуче, будто вода сама несла её, хотя под лапами был камень. — А эти двое, — она мотнула головой в сторону близнецов, которые всё ещё торчали из‑за камней, — Вихрь и Порыв. Голубоглазый близнец высунулся дальше, сверкнув глазами. — Я — Вихрь, — сказал он спокойно. — А это мой брат, который вечно лезет не туда. Зеленоглазый близнец вылетел из‑за камня, едва не сбив брата крылом. — Сам ты лезешь! — фыркнул он и тут же перевёл взгляд на нас. Глаза у него горели любопытством, словно он уже строил планы на наше знакомство. — А вы? Как вас зовут? Мы переглянулись. — Мудрак. — Ветрокрыла, — кивнула я и перевела взгляд на младших: — Это Инея и Искра. — Я Когтеяр! — рыкнул брат последним, перебив меня, голос его прозвучал мощно, уверенно, словно бросая вызов. — Красивые имена, — прорычала Течение. В её голосе не было лести — просто спокойное утверждение, взвешенное и искреннее. — А что они значат? — спросил Порыв, подлетая ближе. Я заметила, как он завис в воздухе — легко, почти бесшумно, — и как Когтеяр снова напрягся, готовый к любой неожиданности. — Потом спросишь, — оборвала его Лагуна. Она села на камень неподалёку и посмотрела на нас, взгляд её был проницательным, но не враждебным. — Сейчас нам всем нужно отдохнуть. Ночь была насыщенной, вымотавшей до костей. Порыв фыркнул, но послушно отлетел к брату, хоть и с явной неохотой. Я смотрела на них и чувствовала странное облегчение — оно накатывало волнами, смывая напряжение. Они не нападали. Не допрашивали. В этом чуждом месте они предлагали убежище. Снаружи, должно быть, уже взошло солнце — я видела, как слабеет голубоватое свечение водорослей, будто сама пещера готовилась ко сну. — Светает, — проронил Шорох. — Пора спать. Вы можете располагаться вон там, — он кивнул в сторону дальних уступов. — Мы охотимся ночью. Если хотите есть, выходите, когда стемнеет. Или спите дальше — ваше дело. Он развернулся и, прихрамывая, пошёл к своему уступу, силуэт его растворялся в полутьме. Течение скользнула обратно в воду, и я увидела, как её тело растворяется в темноте — остались только переливы чешуи, и те быстро угасли, словно последний вздох. Близнецы переглянулись и юркнули в расщелину наверху, их тихие перешёптывания ещё доносились какое‑то время. Лагуна задержалась на мгновение, посмотрела на Искру — та не отходила от Инеи, а Когтеяр уже прикрывал их обоих, словно живой щит. Я только сейчас задумалась: у него случаем не братский комплекс? Мы остались одни. Я перевела дух и посмотрела на Мудрака. Он сидел, прижавшись к стене, и я видела, как он просчитывает, анализирует, пытается уложить в голове всё, что случилось, — мышцы его были напряжены, глаза настороженно сканировали пространство. — Что думаешь? — спросила я тихо, почти шёпотом. Он помолчал, взвешивая слова. — Они не враги, — сказал наконец. — Пока. — Этого достаточно? Он посмотрел на меня. В его глазах отражался свет кристаллов, создавая причудливую игру бликов. — Пока — да. Мы расположились на дальних уступах, как сказал Шорох. Там было суше — вода не сочилась по стенам, и камни казались чуть теплее, почти гостеприимными. Мудрак выбрал место, откуда виден весь зал, — его взгляд оставался бдительным. Когтеяр лёг у входа в расщелину, перекрывая доступ к Инее и Искре, словно готовясь защищать их до последнего вздоха. Я села рядом с ними, чувствуя, как усталость наваливается тяжёлой волной, но ещё сильнее — странное, почти забытое чувство безопасности. Но спать не хотелось. Слишком много нового, слишком много непонятного — мысли роились в голове, не давая покоя. Я смотрела в темноту и слушала, как дышат новые драконы. Шорох на своём уступе затих — я не слышала его дыхания, только чувствовала, что он там, чёрный и неподвижный, словно часть самой пещеры. Течение… Я не знала, где она. Вода в озере была спокойной, почти застывшей, но я была уверена, что она там, под поверхностью, ждёт — чуткая, настороженная, готовая к действию. Лагуна устроилась на высоком выступе, и её голубая чешуя едва заметно мерцала в такт дыханию, словно далёкие звёзды в ночном небе. Близнецы возились в расщелине — я слышала тихие звуки, шорох, потом кто‑то фыркнул, и всё затихло, будто сама пещера выдохнула с облегчением. Инея рядом со мной чуть шевельнулась. Я повернула голову — она смотрела в темноту, и глаза её блестели, отражая свет кристаллов, как две маленькие луны. — Не спишь? — прошептала я, стараясь, чтобы голос звучал мягко, успокаивающе. Она покачала головой, и в этом движении читалась какая‑то детская беспомощность, от которой у меня защемило сердце. — Страшно? — спросила я, уже зная ответ. Она помолчала, словно собираясь с силами, потом тихо ответила: — Немного. Я коснулась её плеча крылом — осторожно, бережно, стараясь передать всю свою поддержку. — Я рядом, — прошептала я твёрдо. — Ничего не случится. Обещаю. Она кивнула и закрыла глаза, но я видела, как подрагивают её ресницы, как напряжены плечи. Я смотрела на неё, на Искру, которая спала, прижавшись к сестре, словно ища защиты даже во сне, на Мудрака, который всё ещё сидел с открытыми глазами, вглядываясь в темноту с напряжённой сосредоточенностью, на Когтеяра, который делал вид, что спит, но я видела, как он напряжён, как каждый мускул его тела готов к действию. В этот миг я почувствовала, как на меня накатывает волна нежности и ответственности. Эти четверо — моя семья. И я сделаю всё, чтобы защитить их, даже в этой чужой, загадочной пещере, среди незнакомых драконов.

***

Когда я проснулась, в пещере было по‑прежнему полутемно — время здесь словно застыло, потеряло смысл. Я не знала, сколько прошло времени — может, несколько ударов сердца, может, целый день. Кристаллы светились ровно, мхи переливались, вода монотонно капала где‑то в глубине, отбивая странный ритм, будто само сердце пещеры. Я осторожно поднялась, стараясь не разбудить остальных. Мудрак спал — впервые за долгое время я видела его по‑настоящему расслабленным, без привычной настороженности, без тени тревоги на морде. Когтеяр тоже спал, свернувшись клубком, и во сне он казался не таким огромным и страшным, а скорее уязвимым, почти беззащитным. Инея и Искра лежали в расщелине — белая и серая, сплетённые в один клубок, словно две части целого. Их дыхание было ровным, спокойным, и от этого зрелища на душе стало теплее. Я спустилась к воде. Озеро было спокойным, тёмным, и только изредка на поверхности появлялась рябь — может, рыба, может, Течение, скользящая где‑то внизу. Вода манила, звала, обещая прохладу и покой. Я села на камень, свесив хвост в воду, и стала смотреть на кристаллы. Они росли прямо из стен, и в их гранях отражался свет, дробясь на тысячи осколков, создавая причудливую игру бликов на стенах и полу. Казалось, сама пещера танцует в этом волшебном свете. Рядом, на соседнем камне, тихо села Лагуна. Я слышала, как она подошла — лёгкий шорох чешуи по камню, едва уловимое движение воздуха. Но не реагировала. Мне всё ещё было не по себе от происходящего — слишком много перемен, слишком много неизвестного. Она молчала. Я перевела взгляд с переливчато‑завораживающего света кристаллов под водой и посмотрела на неё — на её чешую, которая в свете кристаллов казалась живой, переливающейся, как водная гладь на рассвете. — Красивая, — тихо сказала я, сама не зная, зачем это произнесла. Лагуна посмотрела на меня, молча спрашивая: что именно? — Твоя чешуя… — начала я и замолчала, не зная, как спросить, как выразить то восхищение, что вдруг вспыхнуло во мне. Лагуна посмотрела на меня. В её глазах мелькнуло понимание, лёгкая улыбка тронула уголки рта. — Она меняется, — сказала она спокойно, словно делилась самым обычным знанием. — В воде — одна, на воздухе — другая. Если долго нет воды, чешуя сохнет, становится тонкой. Тогда больно летать, тяжело дышать, будто крылья теряют силу. Она говорила это так просто, будто описывала смену дня и ночи, но в её словах звучала глубокая связь с природой, с этим миром воды и света. — А вы… вы часто бываете в воде? — спросила я, чувствуя, как любопытство берёт верх над осторожностью. — Каждый день, — ответила она. — Иначе нельзя. Вода — это жизнь. Без неё мы теряем себя. Она замолчала, и я не стала спрашивать дальше, впитывая её слова, позволяя им осесть в сознании. Мы сидели рядом, глядя на кристаллы, и молчали. Это было странное молчание — не тяжёлое, не враждебное, а какое‑то доверительное, почти дружеское. Пещера вокруг нас дышала, мерцала, жила своей таинственной жизнью. — Та, что с серой чешуёй, — вдруг сказала Лагуна, нарушая тишину. — Она… — Она замолчала, словно подбирая слова или не зная, уместно ли спрашивать. Я напряглась всем телом, сердце пропустило удар. — Искра? — уточнила я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Она выглядит уставшей, — Лагуна говорила тихо, будто сама себе. Я знаю о чем она. Искра выглядит не просто уставшей. Истощённой. Мы все устали, но на младшей это отразилось особенно сильно. В её глазах — тень, которую не скрыть. Я ничего не ответила. Не потому, что не хотела — просто в горле встал ком, тяжёлый, колючий. Сказать, что с Искрой всё в порядке, значило бы солгать. Объяснять, почему она так выглядит, — значило бы раскрывать слишком многое тем, кого мы знаем всего несколько часов. Слишком много тайн, слишком много боли. Лагуна не стала спрашивать дальше. Она лишь молча качнула хвостом, словно принимая моё молчание как ответ, поднялась и бесшумно скользнула к своему выступу, её чешуя на мгновение вспыхнула голубым и растворилась в полутьме. Я осталась одна. Тишина пещеры окутала меня, как одеяло. Я смотрела на воду, на кристаллы, на спящих друзей, и в голове крутились слова Лагуны. Искра… Нужно будет поговорить с ней, узнать, что её гнетёт. Но позже. Сейчас — пусть отдыхает. Пусть хоть ненадолго забудет обо всех бедах. Глубоко вздохнув, я прикрыла глаза, позволяя себе на мгновение расслабиться. Впервые за долгое время я чувствовала… надежду.