Пластиковый улей

Никола находит Джейн совершенно случайно, в одном из мрачных переулков Лондона. Она бы, признаться, и не стала останавливаться рядом с существом Разложения–уж слишком велик шанс заражения неизвестно какой хворью. Не хватало ей повредить гладкий пластик или одно из десятков лиц. Но Джейн Прентисс умоляла помочь ей. Эйфория от становления чем-то бо́льшим, от становления домом для гниющих жизней, смешалась с тошнотворным, на уровне агонии, страхом. Страхом, который Николе противен, как противен и чужой внешний вид: кожа, успевшая посереть, но изрытая дырками-язвами лишь едва, от одного только взгляда вызывала фантомный зуд. Прентисс обратилась совсем недавно. Новообращённое чудовище Гнили, что не успело привыкнуть к собственной сути. И всё же… Орсинов протягивает руку, скрытую тонкой перчаткой. Помогает дрожащей леди подняться на ноги и укрывает собственным пиджаком. –Пойдём, милая леди. Я отведу тебя в место, что мы называем Гнёздами. *** Гнёзда–прежние места обитания сущностей, которые носят чужое лицо. Рано или поздно они покидают их, словно птицы, в поисках новой добычи. И если квартиры в скором времени заселяются новыми жильцами, частные домики обычно остаются гнёздами на десятилетия. Никола селит Джейн в одном из таких гнёзд. Подселяет крохотного червя в и без того подгнившее яблоко. И Джейн нравится здесь. Домик слегка ветхий, но не успевший лишиться остатков жизни. Здесь, благодаря летней жаре, тепло и немного сыро. Самое то для паразитизма. Она обустраивается понемногу. Медленно, но верно задает новому обиталищу некоторый ведьмовской уют. Что-то из прошлой жизни, должно быть. И Никола могла бы оставить всё как есть. Пустить чужую жизнь на самотёк, как десятки других жизней, что также оставили за собой гнёзда и украли чужие лица. Но она не смогла перестать приходить. Снова и снова, раз в несколько дней, она навещает её и мило болтает о жизни, иногда принося в дар старые чужие вещи. Шкатулка потёртых украшений, изъетое пышное платье из лёгкой ткани и узором пчёл на нём, потертые плесенью пыльные книги... Много чего. И Прентисс с радостью принимает каждый из даров. И с каждой такой встречей, с каждым оставленным предметом в обретающем жизнь гнезде и с каждым осевшим на стенах лёгком и трепетном разговоре, между ними, существами из холодного и бездушного пластика и мягкой податливой гудящей плоти, вырастает связь. Отчего-то дыры на коже, коих стало в разы больше, теперь не вызывают отторжения у Орсинов. Ей хочется видеть их, хочется касаться осторожно неприкрытыми перчатками пальцами, хочется запомнить каждое пятнышко-провал на нежной от гниения коже. Эти дыры чем-то напоминают фракталы. Но более... Естественные? Мягкие, без острых углов и рябящей статики на краю рассудка, что свойственно творениям Искажения. Джейн тоже не может более отвести взгляда от Николы. Есть что-то обворожительное и дивное в крепком пластике, на который можно опереться без страха упасть. И Джейн так-так-так нравится кожа Николы. Идеальная в своей правдоподобности. Даже самая гладкая маска-скальп с самой непроблемной кожей, всё равно имеет изъяны: мелкие шрамики, морщинки, родинки, пятнышки и следы акне. И все эти изъяны делают каждое из лиц Николы Орсинов невероятно, невероятно живыми. *** Они становятся ближе. Кажется, почти заполняют друг друга, становясь едва не одним целым. Странный симбиоз отродья болезней и гниения и рукотворного созданного чудовища из кожи и пластика. Но что более важно–Орсинов проникается к Прентисс столь глубоким и нежным доверием, что в один день ведёт в место, что может считать своим домом. Пристанищем. Местом силы, хранилищем неправильных лиц и обрывков неиспользованной кожи. Восковой музей. Место, сотворённое для Танца. Одна краткая экскурсия становится регулярным посещением. Хоть Никола и не подпускает её к коже (при всей любви, ей не нужны лишние дыры в кожах, что позже натянут на манекены), она совершенно рада видеть Прентисс в музее. Они танцуют. В основном. Под нежно-зловещие завывание калиопы плавно вальсируют в одном из многочисленных залов среди десятков жутких фигур. Никого они, конечно, не пугают. *** В один день Никола предлагает привести в порядок чужие волосы. Внезапно, совершенно ни с того ни с сего. Раньше–несомненно красивые и мягкие, теперь они слиплись от жира, грязи и гноя. Джейн сидит напротив большого пыльного зеркала, пока Орсинов стоит за её спиной, осторожно расчесывая пряди. –Скажи, Джейн, дорогая,–напевает Никола, пока возится со спутанными волосами девушки. Она успела слегка очистить их от грязи и обрезать узлы, что никак не поддавались расчёске. Дело оставалось за малым.–не думала ли ты о том, чтобы немного.. облегчить состояние своей кожи? –В каком смысле?–Голос Прентисс сквозит лёгкой угрозой. Никола наклоняется к чужому лицу, появляясь в отражении. Осторожно и мягко касается изъеденного язвами лица пальцами, потирает рыхлую кожу. –Я понимаю, что твоя суть–в болезненно расчесанных от зуда дырах, а судьба твоя–быть живым ульем но... Разве этот зуд не утомителен? Разве боль от укусов червей правда столь сокровенна, что ты готова терпеть её? Джейн хмурится, осторожно подцепляя одного выползшего наружу червя обломанным ногтем и поднося к лицу. Чуть рассмотрев, она позволяет ему вернуться под кожу. –Их пение громче какой либо боли.–Джейн говорит завороженно, почти со священным трепетом.–И я не хочу лишаться этого. Но... зуд порой и правда невыносим... Что ты предлагаешь с этим делать? Никола возвращается в прежнее положение, вновь берясь за расческу. –Ну как же! Уход, моя дорогая, уход за кожей. Он не лишит тебя ни дыр, ни их пения, быть может даже окончательно не избавит от чесотки. Но.. чем больше ты раздираешь себя... Осторожные руки ложатся на плечи, объятием давя на мягкое тело. –Тем больше я боюсь, что от тебя совсем ничего не останется. Джейн чувствует, как разлагающееся сердце трепещет, перегоняя черную кровь быстрее. Что-то в чужом волнении будоражит. –Хорошо..–Прентисс льнёт макушкой к груди за собой. Чувствует осторожные почесывания пластиковых пальцев на висках.–Думаю, стоит попробовать. *** Странно. Так странно ощущается существование, когда твое тело не ощущается одной сплошной зудящей раной. Для Джейн это странно, по крайней мере. Потому что это было её частью. Нестерпимая чесотка и боль от расцарапанной до дыр и в кровь кожи были в её жизни задолго, задолго до улья. Но теперь стало... Легче. Прентисс не уверена, что за магию с её кожей сотворила Орсинов, но теперь она мягкая, словно подтаявший воск, и почти не зудит. Возможно, сейчас её кожа в состоянии лучшем, за исключением дыр, чем была до её становления ульем. И хоть это в некоторой мере противоречит самой её сути, её жужжащему естеству, она благодарна. Искренне, до нежно гудящего трепета в подгнившем сердце. Черви говорили ей, что она красива. Пели свои загадочные песни бессвязным гулом о том, как она прекрасна. Но отчего то лишь теперь она ощущает себя красивой по-настоящему. Никола Орсинов–кукла, что собирает и забирает кожу. Но ей, существу из гнили и червей, она... Даровала новую. И в то же время, Джейн Прентисс осталась собой. Осталась ульем. Осталась домом паразитов и стала паразитом в доме, что зовут гнездом. Значит ли это, что это её гнездо теперь? Её улей? Да... Да, пожалуй. Ведь её принесли сюда. Принесли и создали условия, чтобы прижиться. Точнее, принесла. Принесла и Создала Никола. И Джейн стоит поблагодарить её. За всё, что Орсинов даровала ей, она желает даровать что-то в ответ. И идея приходит достаточно быстро. *** –У меня есть кое-что для тебя. Подарок. Орсинов с тихим щелчком склоняет голову, взглядом изучая небольшую коробочку, обшитую чёрным бархатом с цветочным узором, нарисованным поверх. Местами ткань облезла и потёрлась, и всё равно коробочка выглядит очаровательно. Никола забирает её с чужих рук и открывает. Внутри, на подложке из оливковой блестящей ткани, уложена брошь. По краям металл раскинулся листьями словно бы мха или водорослей, верхняя часть которых покрыта тонкой зеленоватой эмалью. На них же, более широких, чем нижние, тут и там расположились небольшие выемки и углубления. Некоторые из них пусты, но в некоторых легко поблёскивают жёлтые камушки. По центру–белый с тёмными травянистыми пятнами камень, гладкий и блестящий, покрытый крупной сеткой из потемневшего серебра. Узоры на камне выглядят так, словно бы в белый пластик запечатали кусочек леса. И само оформление, эти листья и сетка, походящая чем-то на улей или проеденную кору, выглядят как попытка передать нечто живое в холодном металле. Орсинов выдыхает, хоть в этом нет никакой необходимости, достаёт из коробочки брошь и подносит её ближе, дабы рассмотреть. –Это мшистый агат. Создан природой, но выглядит так, словно запечатали кусочек жизни в чём-то... Искусственном. Неживом. Я вижу в этом некоторый.. символизм, и эта брошь напомнила мне о тебе. О нас. И я захотела поблагодарить тебя за... За всё, я думаю. Никола осторожно поддевая иглой броши ткань на воротнике, цепляет её. Поправляет и улыбается так счастливо, насколько позволяет ей "лицо". –Спасибо, милая моя Джейн. Она прелестна. Орсинов обнимает девушку столь нежно, столь бережно, словно держит в руках фигурку из мягкого скульптурного пластилина. –Но знай, что никакое украшение несравнимо ни по красоте, ни по ценности с тобой, моя дорогая. Джейн чувствует, как в груди что-то трепещет. Бьётся, пульсирует и жужжит. Щекочет и греет её изнутри, вызывая мурашки по коже и мелкую дрожь в пальцах. –Ты,–Никола склоняется, касаясь губами холодного лба.–моё главное сокровище. И трепет, ползущий в груди Прентисс, перебирается и к Орсинов, заполняя полости пластиковых деталей. Они разделяют между собой нечто особенное. Нечто живое, что таится в холодной пластмассе и мягкой гниющей плоти. *** Шаг влево, шаг вправо, снова и снова. Медленный, скользящий танец, что они дарят друг другу в очередной раз, заставляет их неживые сердца замирать. Не счесть уже, сколько времени прошло с момента, как они встретились. Но кажется, словно знакомы они уже вечность–настолько близки они стали. Руки на плечах и на талиях, между ними–жалкие сантиметры, в которых умещаются мягкие смешки и осторожные, тёплые поцелуи в щёки и носы. Сегодня нет нужды куда-либо торопиться, как и в любой другой день. Они всего лишь делят мгновение. Краткий, наполненный нежностью, миг. Но даже стоит им разойтись, завершив танец, стоит оставить друг друга наедине, и они всё так же ощущают присутствие друг друга. Словно бы остаточное тепло на кончиках пальцев и осевшее в органах благоговение. Джейн ощущает, как отбивается гудением под кожей чужое присутствие. Словно Орсинов всё ещё с ней, рядом, касается её тёплыми пластиковыми пальцами, сжимает в руках и опоясывает и обтекает, как плавленная пластмасса. Джейн ощущает себя так, словно забралась под "кожу" своей Любимой, срослась с ней естеством. Образовала симбиоз. Никола же... Ощущает нечто будоражаще странное. Словно есть в ней нечто большее, чем пустота под потеплевшим с недавних пор пластиком. Она чувствует жизнь. Растущую, извивающуюся, заполняющую каждый свободный миллиметр. Орсинов ощущает себя... Мягче. Материал, из которого она состоит, непривычно податлив и нежен, словно масло, пальцы едва не проваливаются внутрь. И всё тело гудит и вибрирует. Будто бы внутри неё большой живой улей. Будто бы Джейн оставила внутри неё часть себя. Какой-то незримый, но сокровенно важный кусок, что теперь приживается внутри неё. *** Николы слышит их. Громкое, ужасное в своей красоте пение улья, о котором говорила Джейн. И это завораживает, правда. Рой завывает любовной серенадой, казалось, во всём её теле. И в этом пении она слышит Джейн. Её милую и нежную Джейн и каждую толику любви, что она испытывает. Эти чувства не сложить в слова, не выразить никаким подарком. Это что-то сильно глубже, крепче, сильнее. Что-то выше любви и любых других чувств. Что-то на грани с божественным. И Орсинов страшно от этих невысказанных ей самой и её милой Прентисс чувств, что гудят в пластмассовом теле, что делятся на них двоих. Страшно до дрожи в пальцах и не испытываемого ранее экстаза. Это лучше любого ужаса, что ощущают люди при виде содранной кожи или чего-то, что так усиленно притворяется живым. Этот страх живой. Копошащийся меж шарниров и струн, ползущий, разрастающийся подобно грибку. И в этом благоговейном страхе она теряет момент, когда пластик становится совсем-совсем податливым. Не замечает и крохотных провалов-дырок по рукам и скрытому маской-скальпом лицу. Не сразу, точнее. Лишь в тот момент, когда, отдавая в несуществующие нервы зудом, в провалах мелькают белые точки-пятнышки. Черви. Совсем скоро они смелеют, выбираясь наружу, показывая свои серебристые тельца во всей красе. Такие крохотные. Но такие разрушительные. Такие... Живые. И осознание того, чем становится Орсинов, врезается в её голову очередным, почти удушающим всполохом ужаса... Но в то же время восторга. Она–улей. Быть может не такой мягкий, не такой податливый. Но теперь она столь похожа на Джейн, что может уместить под кожей сотни и сотни крохотных жизней. И слушать, как эти жизни воспевают её голосом родным, в белёсую массу пластика почти вросшим. Это пугает. Это завораживает. Это, вместе с кошмарным зудом, сводит её с ума. И... Это определенно ей нравится. *** –Получается, ты теперь тоже... Улей? Джейн осторожно, едва касаясь, оглаживает края провалов в пластиковом лице. Даже от малейшего касания они проминаются. Орсинов улыбается, накрывая чужую руку своей. Касание ощущается чуть липким, пластик прилипает к коже. Растекается. Сплавляется. –Получается, так.–Никола улыбается. Осознание этого факта приятно щёлкает-хлюпает вылупляющимися из яиц личинками. Прентисс жмётся ближе. Прилипает крепче, потираясь о жестковатое плечо щекой. Целует Орсинов в шею–на губах остается привкус полимеров. Они так близко, что едва не единое целое. ... Хотя, быть может, они и есть единое целое, просто поделённое на два сосуда. Два тела. Один улей. –Это хорошо.–Джейн хрипло мурлычет.–Теперь не буду переживать, что малыши останутся без дома. Это звучит тоскливо, но мягко. Словно неизбежный ужасный конец, мгновения перед которым проводишь с любимым человеком. –Не говори так,–Орсинов хмурится, тревожно сжимая чужую кисть и поглаживая большим пальцем тыльную сторону.–словно собираешься исчезнуть. Тревога повисает в воздухе смрадом. Ядовитым миазмом, сдавливающим горло. –Не собираешься ведь? Прентисс выдыхает. Тихо, с мягкой вибрацией в лёгких. –Нет.. разумеется нет, моя дорогая. Не сейчас. Просто... Прентис отстраняется на мгновение, одаривая Орсинов очередной нежной улыбкой. Такой, от которой сердце растекается в груди. –Это тело, всё же, не смотря на всю твою заботу, не вечно. Как бы мне не хотелось быть подле тебя вечность, рано или поздно плоть перегниёт и станет тёплой пульпой. Очередным плотским ульем... Быть может, мне стоит обосноваться в музее? Чтобы и дальше держаться рядом... В любом случае, до сего момента, Я обещаю быть рядом. А там, гляди, может как время придёт, они и вовсе срастутся в одно. Пластиковое гнездо для десятков тысяч паразитов. Орсинов тихо смеётся, оставляя на мягком виске поцелуй. В губы отдается биение сердца. –Благодарю, милая. Но всё же предпочту не быть единственным домом. Не нужно лишних слов или пояснений, чтобы уловить в этом слегка иную фразу. Гудящую в воздухе от нежных касаний и сладковатого запаха разложения. "Прошу, будь со мной как можно дольше."