Симметрия отчуждения

Дверь в квартиру не поддалась с первого раза — она у нас с характером, особенно по ночам. Дмитрий применил свой секретный метод: короткий, точный толчок плечом одновременно с поворотом ключа. С тихим, знакомым щелчком замок сдался, и нас встретила густая тишина прихожей, пахнущая домом и едва уловимым ароматом моих духов, которые ещё не успели выветриться за вечер.  Шпильки с жалобным клацаньем отлетели в угол, когда я их сбросила, а тяжёлые берцы Дмитрия приземлились рядом, как два верных пса. В прихожей стояла густая, слишком домашняя тишина, которая бывает только после бурной ночи. Я замерла, разглядывая его в тусклом свете из окна. Расстёгнутая верхняя пуговица рубашки, залом на воротнике и кожаный ремень — мой подарок, купленный сто лет назад на первую серьёзную годовщину. Он был потёрт на сгибах, но всё так же надёжно охватывал его талию. Дмитрий обернулся, перехватил мой взгляд, и в этой домашней полутьме он наконец-то выглядел не как солдат в отпуске, а как мой муж. Тот муж, который знает, как открывать непослушные двери и как усмирять моих чертей. — Я в душ, — коротко бросила я, открывая дверь в ванную. — Нужно смыть с себя этот вечер.  Прежде чем залезть в кабинку, я на секунду замерла у шкафчика. Моя рука нырнула в самый дальний угол, за ряды высоких флаконов с масками и бальзамами — туда, где Дмитрий никогда не наводил свои порядки. Пальцы нащупали знакомый прохладный силикон вибратора. Несмотря на свинцовую усталость в ногах, внутри всё ещё зудело чувство из подсобки, которое требовало продолжения банкета. Я не была уверена, хватит ли у Дмитрия сил на второй раунд после его последнего выезда, а засыпать с этим тягучим чувством незавершённости, которое разыгралось в автобусе, не хотелось. Я зашла в кабинку, пристроив девайс на верхнюю полку и прикрыв его парой банок скраба, чтобы не свалился, а затем вывернула кран почти на максимум. Горячая вода больно ударила по плечам, но именно это мне сейчас и было нужно — физически почувствовать, как смывается липкий слой этого вечера: чужой парфюм, запах табака и тяжёлая, нервная ревность, которая должна была испариться ещё в подсобке. Пространство слишком быстро наполнялось паром, заставляя меня дышать глубже. Стеклянная перегородка мгновенно запотела, превращая мир снаружи в размытое марево, почти отражая моё состояние сейчас. Я закрыла глаза, подставляя лицо под струи, как вдруг сквозь шум воды прорвался резкий, тяжёлый металлический лязг. Бляшка ремня встретилась с кафелем, и этот звук отозвался где-то внизу живота, слишком знакомым, слишком многообещающим ощущением. Я не выдержала. Повернулась к перегородке и ладонью стёрла слой конденсата, прорубая себе окно в реальность снаружи. Дмитрий стоял спиной ко мне, избавляясь от рубашки, которую закинул в корзину для белья, а следом стянул боксёры. В неверном свете лампы его фигура казалась вылитой из тёмного камня, а ягодицы… Ну, что греха таить, мой муж — эталон во всех смыслах этого слова. Я на секунду зависла, любуясь этой идеальной геометрией мышц, пока он не повернулся, заставив меня развернуться так быстро, будто я совершила преступление, разглядывая его, и арестовывать меня будет он. Сердце предательски застучало быстрее, и я упёрлась руками в стенку душа так, как всегда делает он, будто так и стояла, хотя я понимала, что взгляд он мой чувствовал.  Дверца душевой открылась, впуская порцию прохладного воздуха, и Дмитрий шагнул в это тесное, раскалённое пространство, заставляя меня сжаться. Вода тут же облепила его тело, и он не спешил ко мне прикасаться. Его взгляд, привыкший сканировать пространство на автомате, медленно прошёлся по полкам. Он замер всего на секунду. Его глаза зацепились за бордовый край силикона, который я так неудачно спрятала за банкой. Дмитрий прищурился, переводя взгляд на меня. В этом взгляде не было осуждения — только острое понимание. Он понял, что я готовилась к «плану Б». Его челюсть едва заметно напряглась, а в глазах полыхнуло собственничество, которое я так любила разжигать. Он молча отвернулся, подставляя спину под струи и опираясь о стенку руками, и только тогда глухо произнёс: — Намылишь мне спину? Руки гудят. Это был не приказ, даже если он звучал сухо, и я знала это. Это была просьба о близости, о которой он не умел просить иначе. Я взяла губку, щедро выдавила его ментоловый гель и начала медленно водить по его широким плечам. Пена белыми хлопьями стекала по его лопаткам, скрывая и снова обнажая старые отметины войны. Когда пришло время смывать пену, я отложила мочалку и просто начала водить ладонями по его мокрой коже, направляя струю воды. Я прижалась к его спине, чувствуя, как бьётся его сердце, и замерла у шрама на лопатке, который я пару лет назад помогала обрабатывать по его прибытии.  Я провела по рубцу пальцами, вспоминая о том, как он не любил то, что я видела его слабым, и не сдержалась:  — Я люблю тебя, — прошептала я прямо в его влажную кожу, прежде чем припасть к ней губами. Я втянула кожу, оставляя глубокий, яркий след прямо поверх старого шрама. Это была моя подпись. Моё напоминание, которое он завтра увидит в зеркале,  и вспомнит каждую секунду этой ночи. Дмитрий рвано выдохнул и упёрся руками в кафель, давая мне полный доступ. Я медленно обошла его, не разрывая контакта, но мои глаза всё равно зацепились за то, что он не просто возбуждён — он на пределе.  — Тебе не надоело? — спросила я, заглядывая в его потемневшие глаза, хотя ответ знала наперёд. — Ты не можешь мне надоесть, Лэйн, — он перехватил мой взгляд, и в этом признании было больше правды, чем во всех словах за вечер. — Как минимум в этом плане. Как максимум — во всех. Я медленно, дразняще опустилась на колени. Вода заливала лицо, но мне было плевать. Я начала с его груди, спускаясь ниже, поцеловала каждый кубик его напряжённого пресса, чувствуя, как он вздрагивает под моими губами, и когда головка его члена упёрлась мне в подбородок, я мягко обхватила плоть ладонью и слегка наклонила, чтобы мне было удобнее. Я поцеловала кончик, глядя ему в глаза, зная, как он любит, когда я смотрю на него во время процесса, и Дмитрий не просто выдохнул — он почти сдался, упираясь рукой в стенку душевой. Если бы он навалился плечом, сомневаюсь, что эта хлипкая конструкция выдержала.  Плавно погрузив член в рот, обдавая лобок мужчины горячим дыханием, я начала двигать головой, и рука Дмитрия тут же легла мне на макушку. Он провёл по волосам, будто спрашивая разрешения, и я прикрыла глаза, останавливая движения и показывая, что доверяю ему. Сначала его движения были медленными, но чем ближе он был, тем быстрее двигал моей головой, останавливаясь, когда я делала малейшее движение головой или слишком резко сжимала губы вокруг разгорячённой плоти.  Другой рукой Дмитрий потянулся к полке, достал вибратор, по пути чуть не снеся все скрабы, и протянул его мне, когда заметил, что я часто меняю руки, когда устают от монотонных движений. Я отстранилась и взяла девайс, аккуратно вводя в себя. Прикрыла глаза, привыкая к ощущению и направляя маленькую часть вибратора так, чтобы она плотно прилегала к клитору. Колени нещадно ныли, руки после того, что произошло в клубе действительно гудели, постоянно уставали, но смотреть на Дмитрия, который не может отвести от меня взгляд… Да, это определённо стоило того.  Я перехватила девайс, и его низкое, едва слышное за шумом воды жужжание тут же отозвалось в моих пальцах мелкой дрожью. Когда я прижала вибрирующий силикон к себе, мир окончательно сузился до размеров этой тесной кабинки. Контраст был сумасшедшим: обжигающе горячая вода снаружи и этот чёткий, электрический ритм внутри, который начал выбивать из меня остатки самообладания.  Снова сосредотачиваясь на Дмитрии и стараясь не сбивать темп, мои движения стали более рваными. Каждый импульс кролика прошивал тело насквозь, заставляя мышцы бёдер непроизвольно сокращаться. Я прикрыла глаза, чувствуя, как Дмитрий сильнее сжал пальцы на моей макушке, и я знала, что он не просто смотрел, он буквально впитывал мою реакцию, его взгляд стал тяжёлым, почти осязаемым, а мне хотелось остаться с ним навсегда. — Не закрывай глаза, Лэйн, — прорычал он, и этот приказ заставил меня вскинуть голову, вновь встречаясь с ним взглядом. Его зрачки расширились так, что радужки почти не было видно, или мне так казалось в полумраке. Вспышки наслаждения начали накрывать меня одна за другой, как артобстрел. Жужжание прибора сливалось с моим прерывистым стоном, который я уже не пыталась сдерживать. Я чувствовала, как он напряжён, как каждый мускул на его теле превратился в натянутую струну, когда я сымитировала очередной глоток. В какой-то момент всё превратилось в сплошной поток ощущений: горячие струи, вкус его кожи и терпкого предэякулята, бешеная пульсация девайса и его рука, которая направляла меня, задавая финальный, бешеный ритм. — Давай… Вместе, — выдохнул он, и это стало последним толчком. Меня накрыло так резко, что в глазах потемнело. Оргазм был глубоким, выматывающим — он выбил из меня дух, хотя дышать мне мешала скорее глубина, на которой я принимала член мужа. Я замерла, до боли сжав губы, пока всё тело содрогалось в мелких, жадных спазмах. Вибрация прибора внезапно стала лишней, слишком навязчивой. Ослабевшими пальцами я вытащила его, и кролик глухо упал на дно поддона, продолжая бесполезно гудеть в воде. Не теряя ни секунды, я провела ладонью по своему лону, собирая горячую влагу, и тут же накрыла ею его напряжённые яйца. Скользкие, уверенные движения моих пальцев заставили бёдра Дмитрия судорожно дёрнуться мне навстречу Горловой рык Дмитрия утонул в шуме душа, когда его напряжение наконец взорвалось. Я ощутила терпкий, обжигающий вкус его семени и с жадностью проглотила этот выплеск, наслаждаясь каждым глотком, каждым его судорожным толчком. Дмитрий упёрся затылком в стену, его глаза были закрыты, а грудь вздымалась так тяжело, будто он только что вернулся из боя. Мы застыли в этом мареве, позволяя струям воды смывать с кожи липкую соль и тяжесть прошедшего дня. Прошло несколько секунд, прежде чем он нашёл в себе силы шевельнуться. Дмитрий наклонился, выключил воду, и в наступившей тишине было слышно только наше загнанное дыхание. Он протянул руку, помогая мне подняться с колен — мои ноги были ватными, и он ждал, пока я смогу стоять без его помощи. Когда я отстранилась, выкручивая кран в противоположную сторону, нас обдало холодной водой, заставляя синхронно стиснуть зубы и одновременно выдохнуть. Дмитрий положил игрушку обратно на полку и поцеловал моё плечо, помогая стабилизироваться, и подождать, пока я приду в себя. Когда я закончила, он выудил с крючка самое большое махровое полотенце и просто набросил его мне на плечи, укутывая.  — Аккуратнее, — коротко бросил он, усаживая меня на закрытую крышку унитаза. Я послушно опустилась, чувствуя, как по телу разливается тяжёлая, приятная истома. Дмитрий опустился передо мной на колено — снова, но теперь это не было частью игры. Он взял мою правую стопу в свои ладони. Его пальцы, мозолистые и сильные, начали методично разминать сведённые мышцы. — Эти туфли были плохой идеей для танцев, Лэйн, — негромко произнёс он, не поднимая глаз. — Это были туфли для тебя, Дима, — парировала я, чувствуя, как от его прикосновений боль в икрах сменяется блаженным теплом. — Чтобы ты смотрел. — Я смотрел, — он на секунду сжал мою щиколотку чуть сильнее, и в этом жесте было всё: и признание его ревности, и благодарность. — Можешь больше так не рисковать связками. Я и так не могу отвести взгляд.  Когда он закончил, я чувствовала себя так, будто меня заново собрали из запчастей. Я нанесла антитранспирант, ощущая, как свежесть возвращает мне остатки ясности ума. Желудок отозвался требовательным урчанием, напомнив, что виски в клубе — это не еда. — Я сейчас умру от голода, — констатировала я, выходя в коридор в его старой футболке, которую он хотел выбросить где-то месяца три назад, но она оказалась отличной ночнушкой, пусть растянутой, пусть с дырками в районе лопаток и выцветшим принтом, но сколько бы я её не стирала, она всегда пахла им, а во время его отсутствия это ценилось куда больше, чем обычно.  — Кухня. Приготовлю из того, что есть в холодильнике, — отозвался Дмитрий. В кухне было темно, горела только подсветка над плитой. Я открыла окно, впуская в дом ночную прохладу и зажгла сигарету, дым сразу же лениво потянулся на улицу. Дмитрий уже вовсю орудовал сковородкой: на огне шипел бекон, наполняя пространство жирным, умопомрачительным ароматом. Следом он готовился добавлять яйца, и явно не собирался готовить диетический салат. — Ты же понимаешь, что завтра мы будем страдать от изжоги и угрызений совести? — спросила я, наблюдая за его уверенными движениями. — Завтра будет завтра, — он обернулся, вытирая руки полотенцем. — Сегодня нам нужно восполнить потери. И моральные, и физические. Я затянулась, глядя, как он разбивает яйца одним точным движением. — О чём думаешь? — спросил он, не оборачиваясь, но я знала, что он чувствует каждое моё движение. — О том, что нам стоило сходить в этот чёртов клуб раньше. Чтобы просто… вспомнить, как мы умеем искрить.  — Мы и так это знали, — Дмитрий выключил плиту и поставил сковороду прямо на стол, на деревянную подставку. — Просто иногда нам обоим нужно, чтобы кто-то другой посмотрел на то, что принадлежит нам, чтобы мы вспомнили, что это не просто привычка. Это война за право быть рядом. Он подошёл вплотную, молча забрал сигарету из моих пальцев и, сделав глубокую затяжку, выпустил дым в сторону, не сводя с меня глаз. Я приподнялась на носочки, потянувшись к его губам, и Дмитрий тут же перехватил инициативу, по-хозяйски обхватывая мою талию. Я прижалась к нему всем телом, чувствуя кожей его жар, и впилась пальцами в его крепкую ягодицу, сжимая плотную мышцу. Дмитрий отозвался низким, довольным рокотом прямо мне в губы. Я дразняще отстранилась, на вдохе забирая у него сигарету, и вернула ему её лишь после того, как наполнила лёгкие горьковатым дымом Спустя минуту Дмитрий затушил окурок о край старой керамической пепельницы так методично, будто от этого зависела судьба нашего мира. Он выудил из холодильника банку с пикулями, с характерным хлопком вскрыл крышку и поставил её в центр стола, прямо рядом со шкворчащей сковородой. — Грызи, — коротко бросил он, подвигая ко мне вилку. Я подцепила маленький, пупырчатый огурец. Кислый, острый сок мгновенно заставил рот наполниться слюной, идеально дополняя жирный вкус бекона. Мы ели молча, прямо из сковородки, как два заговорщика. В этой тишине больше не было напряжения — только уютное, сытое спокойствие, которое после наших приключений ощущалось в разы ярче. Я смотрела на его руки, всё ещё чуть покрасневшие от горячей воды в душе, и чувствовала, как внутри наконец-то воцарился штиль. — Дима, — позвала я, когда с яичницей было покончено, и я крала кусочки бекона. — Угу? — он поднял взгляд, вытирая мякишем хлеба остатки желтка. — У нас в шкафу подвеска для одежды отвалилась. Видимо, не выдержала тяжести наших курток. И в моём кабинете лампочка давно перегорела, я вчера чуть ноги не сломала, пока папку искала. Дмитрий замер с куском хлеба в руке, внимательно посмотрел на меня, и в уголках его глаз собрались мелкие морщинки — верный признак того, что он едва сдерживает усмешку. — То есть, я правильно понимаю стратегию? — он откинулся на спинку стула. — Сначала ты тащишь меня в клуб, доводишь до белого каления ревностью, потом мы едва не разносим душевую кабину, а теперь ты хочешь, чтобы я в четыре утра работал электриком и плотником? — Не в четыре утра, — я невинно улыбнулась, отправляя в рот последний огурец. — Днём или вечером. Просто напоминаю, что у тебя теперь есть домашние задачи, помимо спасения мира. — Лампочку поменяю. С подвеской разберёмся, — он протянул руку через стол и накрыл мою ладонь своей. — Но если ты в своём кабинете снова будешь сидеть в темноте и ждать, пока я вернусь, чтобы это исправить… лучше просто вызови мастера. Не надо для этого вызывать у меня инфаркт, глядя на стриптизёров. — Договорились, — я перевернула руку, переплетая свои пальцы с его. — Но лампочку всё равно поменяй. Мне там нужно работать, а не только о тебе думать. Дмитрий хмыкнул, поднялся и, не выпуская моей руки, потянул меня за собой в сторону спальни. — Пошли, работница месяца. Сначала сон. А завтра я буду твоим идеальным мужем, который чинит шкафы и не задаёт лишних вопросов.