Мой инструктор по счастливой жизни

Утро началось не с петушиного ада, а с глубокой, бездонной, мертвой тишины, непривычной и потому слегка пугающей. Чонгук не проснулся — он всплыл из пучин сна медленно, тяжело, как подводная лодка, всплывающая после долгого погружения в мутные, сновидческие воды. Открыв один глаз, он увидел не тьму, а резкие, горячие полосы полуденного солнца, которые сквозь щели в старых ставнях били в комнату, как лучи прожекторов. Один такой луч, пыльный и материальный, прожигал замысловатый цветочный узор на ковре, висевшем на стене, и от этого места веяло не просто светом, а сконцентрированным жаром и пылью веков. Он лежал, прислушиваясь к тишине. Ничего. Ни единого «кукареку». Его тело, изможденное вчерашними «подвигами» в роли сельского супергероя, наконец-то выработало грубый, солдатский иммунитет к местным акустическим атакам. Петухи, видимо, отчаявшись пробудить неблагодарного горожанина, сдались и ушли с поля боя, оставив его на растерзание полуденному зною и собственным снам. А сны были… странными. Вернее, был один, тягучий и абсурдный сон. В нем он снова стоял на рыночной площади, но вместо бабулек его окружали огромные, мычащие коровы с умными глазами, как у его нового знакомого. А сам всадник, в своем льняном костюме, но почему-то с ковбойской шляпой, сидел верхом на одной из них и с невозмутимым видом подбрасывал и ловил алые клубнички, словно это были мячи для жонглирования. Потом, правда, он соскользнул с коровы (которая фыркнула с явным облегчением), подошел к Чонгуку, протянул ему одну ягоду и сказал своим бархатным голосом: «Это — твой единственный шанс. Не упусти». Чон во сне потянулся навстречу, а та оказалась… горячей пельменей из бабушкиного супа. Он отдернул руку, а Тэхен рассмеялся — и от этого смеха и проснулся. Брюнет с трудом отлепился от матраса, который за ночь словно вобрал в себя все его формы, ощущая каждую мышцу так отчетливо, будто по нему проехал небольшой, но очень старательный каток. Мозг отказывался включаться, представляя собой не мыслительный аппарат, а ватный тампон, пропитанный теплым сиропом усталости. Парень потянулся за футболкой, которую вчера сбросил бог знает куда. Однако не найдя ее, махнул рукой. Какая, в сущности, разница? В голове — туман, в комнате — духота, набитая пылью и сновидениями, а в доме, кроме бабушки, никого. Логика, очищенная от городских условностей, подсказывала простой выход: майка — излишество. Он встал, потянулся так, что позвонки захрустели, как сухие ветки, и босыми, чуть липкими от жары ногами побрел из комнаты, на ощупь ориентируясь по знакомым скрипам половиц. Единственной ясной мыслью было смутное, животное желание найти остатки завтрака, а может, и сам завтрак, если повезет. Баскетболист был голоден, сонен и абсолютно не готов к тому, что ждало его за порогом кухни и в солнечном, залитом светом дворе.

***

Двор тёти Мёнхи жил своей неторопливой, наполненной смыслом жизнью. Воздух гудел от пчел, ворковали голуби на крыше сарая, а в тени под хурмой стоял Ким Тэхен, переминаясь с ноги на ногу. Бабушка, маленькая и юркая, как воробушек, суетилась вокруг стола, застеленного вышитой скатертью. — Ну, спасибо, что откликнулся, золотой, — приговаривала она, аккуратно укладывая в плетеную корзину банки с медом и вареньем, завернутые в салфетку пирожки. — Уж думала, внучок мой совсем не жилец. К вечеру доплелся, на меня посмотрел глазами загнанного щенка и — хвать! — прямо на землю, головой на колени. «Бабушка, — говорит, — это гуманная экзекуция». А сам храпит, будто дрова пилил, а не гвоздь один кривой забивал! Солнце, пробиваясь сквозь листву, клало теплые пятна на льняную рубашку и освещало ноги — длинные, загорелые, с четким рельефом икр. Юноша чувствовал легкое облегчение: пришел по просьбе, чтобы отнести гостинцы на ферму, ибо спящий богатырь не очнулся. А Тэ слушал, и по его лицу бродила добрая, чуть насмешливая улыбка. От бабушкиных рассказов веяло таким уютным, простым миром, где трагедия — это кривой гвоздь, а подвиг — донести авоськи. — Не переживайте, тетя, — сказал он, и голос его звучал тепло, без привычной острой иронии. — Настоящий городской житель должен пройти обряд инициации. Без кривого гвоздя, кошки-предательницы и истории про лебеду — сертификат «деревенского выживальщика» не выдают. Бабушка фыркнула, поправляя платочек. — Аргумент! Ладно-ладно, постой тут, милок, я тебе еще творожку положу, с утра только отжала. И, кивнув, она скрылась за занавеской летней кухни, оставив Тэхена одного. Он вздохнул, ощутив на лице легкий, почти прохладный ветерок – предвестник наступающего полуденного зноя. Повернулся, чтобы вдохнуть полной грудью запах нагретой хурмы и сухой травы, и… замер. На пороге дома, в открытой двери, стоял он. Взъерошенный, с торчащими во все стороны волосами, в одних пижамных штанах с нелепыми бананами и с темной полоской боксеров, выглядывающей из-под пояса. Верхняя часть тела была обнажена, кожа, еще бледная в сравнении с деревенским загаром, покрытая легкой испариной от сна. Он был помятый, сонный и абсолютно ахуенный в своей неосознанной, животной небрежности. И, судя по направлению его взгляда, он наблюдал эту идиллическую сцену уже какое-то время. — Бабуля, есть что-нибудь… — начал он сиплым голосом и замер, потому что его глаза наконец-то соскользнули с листьев хурмы и встретились с медовыми глазами. Взгляд Тэхена, обычно такой насмешливый и собранный, дрогнул. Он скользнул с взъерошенной головы Чонгука вниз (Гук невольно втянул живот, почувствовав внезапный укол стыда). На лице застыло выражение полного, немого «а-ху-я». Не осуждения. А чистого, необработанного шока от внезапно материализовавшейся полуобнаженной скульптуры, которую можно было бы назвать «Спортсмен после битвы с пижамой». Чон, в свою очередь, пялился на эти ноги в шортах. В его голове, еще вязкой от сна, всплыл обрывок абсурдного сновидения: Тэхен в ковбойской шляпе, клубника и умные коровьи глаза. А сейчас перед ним были не сонные фантазии, а реальность: четкие икры, сильные лодыжки, блестящие на солнце, будто натертые маслом. Мозг выдал единственную связную мысль: «Блять. Быть Ким Тэхеном вообще законно? С такими… ногами?» Они стояли, уставившись друг на друга, как два оленя в свете фар, разделенные пятью метрами вытоптанной земли и пропастью взаимного смущения. Идиллию разрушила бабушка. Она вышла из-за занавески спиной, неся в руках небольшой горшочек, и что-то весело приговаривала: — Вот, бери, Тэхен-а, это тебе… — Она обернулась к нему и по траектории его залипшего взгляда наткнулась на внука. Бабушка Мёнхи замерла на секунду, потом только вздохнула, но в глазах ее заплясали веселые искорки. — Ой, внучек, проснулся! Видать, вчерашние подвиги тебя с ног сшибли, раз даже наши петухи не осилили. А я уж думала, в обморок пал. Потому Тэхену и позвонила, проверить, жив ли ты, — она кивнула на парня, который, кажется, наконец смог закрыть рот. — А ты выходишь к гостю в чем мать родила! Стыд-то какой! Прямо как тогда, когда тебе три было и ты от гостей в одних носочках бегал! Тэхен, услышав это, наконец пошевелился. Он прикусил нижнюю губу, явно пытаясь подавить смех, и отвел взгляд в сторону, к забору. Но уголки его глаз были прищурены от едва сдерживаемого веселья. — Ничего страшного, тетя Мёнхи, — произнес он, голос звучал чуть выше обычного, с легкой хрипотцой от сдерживаемого хохота. — Я… э-э-э… как раз про спортсменов читал. У них, говорят, свой дресс-код. Особенно по утрам. «Банановый стиль» — последний писк деревенской моды. Чонгук почувствовал, как жар, начиная с кончиков ушей, пополз по всей шее и груди. Он, обычно такой уверенный на публике, сейчас чувствовал себя пойманным школьником, да еще и с совершенно неприличными мыслями в голове, которые, казалось, написаны у него на голом торсе. — Я… это… сейчас… — пробормотал он, сжимаясь внутри от смеси стыда, неловкости и дикого, ничем не обоснованного желания рассмотреть эти ноги еще раз, уже при свете разума. Не закончив, он развернулся и ринулся обратно в дом. Дверь с грохотом захлопнулась, и Чонгук прислонился к ее холодной поверхности. Сердце колотилось, как сумасшедшее, выбивая в висках ритм панического самбо.

Что, черт возьми, это было?

Он же раньше так и ходил по дому после тренировок, по раздевалке, да по всей своей квартире! Это было нормально, естественно, функционально! А сейчас он сбежал, как мальчишка, которого застали за разглядыванием… Нет, лучше не думать. Но мысли, упрямые и неконтролируемые, липли к образу, выжженному в мозгу солнцем: длинные тени от ресниц Тэхена, легкая ткань шорт, обтягивающая бедро, и эти ноги. Не просто ноги, а какое-то воплощение здоровой, непринужденной силы. Загорелая кожа, прорисованные икры, которые играли при малейшем движении, тонкие, но крепкие лодыжки. И теперь этот образ намертво впечатался в его память, как дорогой, дразнящий кадр из фильма, который он не должен был видеть. Во дворе воцарилась тишина, нарушаемая только жужжанием пчел. — Ну что, Тэхен-а, — сказала бабушка, ставя горшочек в корзину. — Кажется, наш страдалец сегодня обеспечил тебе историю на весь день. — На всю неделю, тетя Мёнхи. Потом бабушка тихонько хихикнула, покачивая головой и передавая не менее удивленному парню полную корзину. — Что с них взять, с этих спортсменов. Все мышцы да кости, а стыда — ни грамма. Хотя… — она хитро прищурилась, глядя на Кима, который все еще пытался привести лицо в порядок, — наш-то баскетболист, я погляжу, ничего так сложен. Не то что некоторые городские, тростинки тростинками. Тебе, Тэ, не кажется? Тэхен, все еще слегка розовый от сдержанного смеха, лишь крякнул, снова прикусив губу, и сделал вид, что очень внимательно рассматривает узор на вышитой салфетке, покрывавшей творог. — Сложен, не спорю, тетя, — выдавил он наконец, избегая прямого взгляда, но уголки его рта предательски подрагивали. — Уж в чем-чем, а в… э-э-э, комплектации недостатков нет. Плечистая конструкция. Это да. Прямо… монументальное впечатление произвел. И тут дверь дома распахнулась с такой решительностью, будто за ней стоял не смущенный парень, а агент, выходящий на задание. На пороге стоял уже совершенно другой Чонгук. Он совершил стремительную, но продуманную трансформацию. На смену пижаме с бананами пришел яркая, с огненным гавайским принтом, под которой угадывалась все та же, уже не потная, а просто теплая кожа. Светлые льняные брюки свободного кроя идеально сидели на бедрах. И главное — солнечные очки в тонкой металлической оправе, которые он натянул на нос, словно это были не аксессуар, а последняя линия психологической обороны. Он молча, с видом человека, для которого происшедшее пять минут назад — досадная мелочь, не стоящая обсуждения, прошел на кухню. Схватил со стола лепешку, отломил кусок и сунул его в рот. Вернулся во двор, уверенным жестом вырвал тяжелую корзину из рук (их пальцы на секунду соприкоснулись, и Чонгук едва не дернулся) и решительно зашагал к калитке, не удостоив того взглядом. — Задерживаемся. Где там, эта ферма? — бросил он через плечо голосом, в котором пытался смешать басистость Джеймса Бонда и легкую усталость мировой звезды, утомленной вниманием. Получилось что-то среднее между «у меня важные дела» и «я все еще сплю». Тэхен застыл на секунду, его медовые глаза расширились от нового витка удивления, а потом сузились от чистого, неподдельного восторга. Он обернулся к бабушке, его лицо расплылось в широкой, сияющей улыбке, полной восхищенного издевательства. — Вау, — сказал он, почти беззвучно, глядя ей в глаза. — А это уже «Крутой уикенд» в полном цвете. Вырастили вы себе не просто внучка, тетя Мёнхи, а целую икону стиля и невозмутимости. Бабушка лишь фыркнула в ладонь, показывая ему на спину уходящего «идола». Инструктор кивнул, догоняя Чонгука большими, размашистыми шагами. Тот же клялся себе, что не будет смотреть на эти голые, соблазнительные ноги, шагающие рядом по пыльной дороге. Получалось откровенно хреново. Его взгляд, будто магнит, снова и снова прилипал к икрам, к тому, как мышцы играют под кожей при ходьбе. Но, по крайней мере, темные стекла очков надежно скрывали направление этого предательского интереса. Маленькая, пиррова победа в войне, которую он сам себе объявил, увидев утром Ким Тэхена под хурмой. Первые несколько минут они шли молча по пыльной дороге, уходящей в поля, залитые полуденным золотом. Воздух был густым и сладким от запаха цветущего донника, нагретой земли и далекого дыма из печных труб. Справа, в низине, извивалась узкая лента речушки, поблескивая на солнце, а слева стеной поднимались зеленые волны кукурузных полей, шелестящие тихим, мерным шумом. Тишина между ними была напряженной, звонкой, как струна, но постепенно ее начал заполнять этот сельский гул — жизнь, идущая своим чередом. — Так откуда ты вообще взялся? — наконец спросил Чонгук, не выдержав, и его голос прозвучал громче, чем он хотел, нарушая природную гармонию. — Бабуля, что, тебе сигнал бедствия объявила? — Примерно так, — ответил Тэхен, его голос снова обрел привычную, слегка насмешливую окраску, но без злобы. — «Тэхен-а, внучек мой не встает, не пал ли он в неравном бою с вчерашними авоськами?» Решил проверить. Мало ли, наш местный герой, покоритель заборов и спаситель кошек, пал жертвой переутомления или утонул в собственном героизме. — Не пал, — огрызнулся Чон, поправляя очки. — Выработал иммунитет. К петухам, бабушкиным историям про лебеду и, как выясняется, к чувству стыда. — О, это заметно, — парировал Ким, и городской сквозь темные линзы уловил, как тот бросает быстрый, оценивающий взгляд на его огненный гавайский принт. — Новый дресс-код для полуденных вылазок на ферму? «Тропический шторм в средней полосе». Очень… концептуально. — Лучше, чем щеголять голыми ногами перед первыми встречными, как будто на подиуме «Деревенские соблазны», — выпалил Чонгук и тут же мысленно себя пнул. Тэхен замер на секунду, потом рассмеялся — коротко, звонко, и этот смех странным образом вписался в шум полей. — Деревня, городской. Здесь ноги — не роскошь, а средство передвижения. И, между прочим, они у меня все-таки в шортах. В отличие от некоторых… открытых картинных галерей. Он помолчал, давая словам повиснуть в жарком воздухе, и снова двинулся вперед. — Но хватит про внешний вид. Мне нужны детали. Из первых уст. Тетя Мёнхи рассказала в общих чертах, но я хочу красок. Ну же, герой, поведай. Как это — биться насмерть с гвоздем-самоубийцей? Они свернули с дороги на узкую тропинку, ведущую через луг, усеянный ромашками и колокольчиками. И, к своему удивлению, Чонгук почувствовал не раздражение, а азарт. — Это было не сражение, это была измена, — начал он с напускной драматичностью, размахивая свободной рукой. — Доска старая, рассохшаяся, но с характером. Гвоздь, едва коснувшись ее, решил, что его жизненный путь лежит не вглубь, а вбок, под углом в сорок пять градусов к горизонту. Бабушка Ли назвала это «оригинальным дизайном». Я же почувствовал личное оскорбление от куска металла. — Сильно, — кивнул Тэхен, и в его глазах мелькнул неподдельный интерес. — А кошка-предательница? Мурка, кажется? — Не предательница! — поправил Чонгук, уже вовлекаясь. — Она — тактический гений. Завидела меня с лестницей, издала презрительный звук, типа «пффф», и спустилась сама, как королева с трона. Оставила меня стоять там с этим дурацким сооружением. Чувствую себя самым неудачным пожарным в истории. А потом еще и на заборе уселась, наблюдала за моим позором с высоты. — Ну, апофеозом, судя по всему, стал забор, — Тэхен не удержался от легкой усмешки, но теперь она казалась скорее соучастной, чем язвительной. — Несправедливо, — вдруг сказал Чонгук, вставая вновь на землю и наконец поворачиваясь к Тэхену, хоть и сквозь темные стекла. — Что именно? — Всё. Мне потом пришлось выслушивать от тети Пак про лебеду и нести эти авоськи, от которых у меня до сих пор на ладонях вмятины. Это нечестное преимущество местного жителя. Тэхен рассмеялся снова, но на этот раз мягче. — Преимущество не в местности, Чонгук. А с авоськами… — он пожал плечами, и на его загорелом лице появилась легкая, почти незаметная краска. — Это уже твоя личная аскеза. Доброта деревенских — она иногда сродни стихийному бедствию. Надо просто знать, как уклониться. Я, например, вчера сказал, что у меня аллергия на соленые огурцы. Сработало. Чонгук фыркнул, невольно представляя эту картину. Он посмотрел на Тэхена — на его спокойное, улыбающееся лицо, на умные, смеющиеся глаза, на эти самые «средства передвижения», которые сейчас были покрыты легким слоем дорожной пыли. И поймал себя на мысли, которая пришла тихо и неожиданно: «А он, черт возьми, не такой уж и говнюк. Соблазнительные ноги — да. Но и… интересный. Не просто красивый парень с конюшни, а кто-то, с кем можно вот так вот болтать о кривых гвоздях и тактике уклонения от бабушкиных гостинцев.» Барьеры, хоть и покрытые слоем сарказма и утреннего стыда, действительно давали трещины, сквозь которые проглядывало что-то новое и любопытное. Идиллия длилась недолго. Тропинка, петляя меж зарослей шиповника, привела их к старой, покосившейся калитке, ведущей на обширное, холмистое пастбище. Трава здесь была выше, изумрудная и сочная, колыхавшаяся от лёгкого ветерка. Тэхен, шедший впереди, щёлкнул скрипучим засовом. — Здесь короче, — сказал он, пропуская Чонгука вперёд. — Через луг — и мы у цели. Они сделали несколько шагов по упругому ковру, и тут Чонгук заметил движение на горизонте, у линии леса. Сначала это были просто тёмные, медлительные пятна на фоне зелени. Потом пятна стали увеличиваться, обретая форму. Массивные бока, тяжелые, покачивающиеся головы. Коровы. Целое стадо, разбросанное по склону. Одна из них, ближайшая, подняла голову, навострив уши. Потом ещё одна. И вот уже десяток любопытных взглядов, тёплых и неспешных, устремился в их сторону. Тишину разорвало первое, вопросительное «му-у». И словно по сигналу, стадо начало двигаться. Не резко, не угрожающе, но с непоколебимой, геологической решимостью. Трава зашуршала под десятками копыт. — Эм, Тэхен, — голос Чонгука стал выше, тонким от нарастающей паники. Тёмные силуэты росли, превращаясь в огромные, мохнатые горы плоти. Он мог уже разглядеть блестящие мокрые носы, большие, добродушные, но от этого не менее пугающие глаза. Тэхен обернулся. Увидел приближающуюся волну. Его брови поползли вверх, а привычная уверенность на лице дала трещину. — О. Они сегодня… необычайно гостеприимны. — Они идут сюда! — прошипел Чонгук, чувствуя, как земля под ногами словно вибрирует от тяжёлой поступи. Адреналин ударил в виски. Коровы были огромными. Добродушными, но неумолимыми, как природное явление. Воздух наполнился густым, сладковато-травянистым запахом их дыхания и низким, многоголосым мычанием, которое нарастало, как гул приближающегося поезда. — Они просто… здороваются, — попытался успокоить Тэхен, но сам отступил на шаг назад. Одна из коров, рыжая, с белой звёздочкой на лбу, отделилась от общего строя и, мыча особенно настойчиво и мелодично, ускорила шаг, направляясь прямиком к Тэхену, будто узнав своего. Это было как в кошмарном и одновременно нелепом замедленном кино. Полукруг любопытных, дышащих животных замкнулся вокруг них, отрезая путь к калитке. Тёплые струи воздуха из ноздрей касались их рук. — Я думаю, нам стоит… осторожно отойти, — произнес Тэхен уже совершенно другим, сдавленным тоном, глядя на протянутую к нему бархатную морду рыжей коровы. — Отойти КУДА?? — почти крикнул Чонгук, инстинктивно прижимая к груди корзину с гостинцами, как последний оплот цивилизации. Они были в центре живого, мычащего кольца. Рыжая корова настойчиво ткнулась носом в рукав Тэхена. Тот отпрянул так резко, что наступил Чонгуку на ногу. Тот, потеряв равновесие, инстинктивно схватился за Тэхена — не за руку, а за льняную ткань на спине, чувствуя под пальцами тепло тела и напряжение мышц. — Бежать! — скомандовал Чон, и это был уже чистый, животный инстинкт выживания, перекрывший все остальные соображения. Они развернулись, синхронно, как по команде, и рванули. Не к калитке — туда путь преграждали другие «приветливые» соседки. Они побежали через поле, вверх по пологому склону, к дальнему краю, где виднелась линия кустов и начинался небольшой, заросший травой обрыв к ручью. Бежали, спотыкаясь о кочки и кротовины, под оглушительный аккомпанемент заинтересованного мычания и тяжёлого топота копыт за спиной. Тэхен, обычно такой грациозный, запнулся о свежий, ещё пахнущий коровий «подарок» (ирония судьбы в этот момент достигла своего апогея) и чуть не полетел вперёд, но Чонгук, уже не думая, рванул его за локоть, протащив пару шагов и крикнув: «Держись!». Они достигли вершины склона. Внизу, метрах в пяти, виднелась полоса сочной, примятой травы, ведущая к ручью. Коровы, увлёкшись погоней, подбирались всё ближе, их дыхание было слышно за спиной. — Прыгай! — заорал Тэхен, и они, не сговариваясь, оттолкнулись от края. Это не был прыжок. Это было падение. Они слетели вниз по мягкому, травянистому пригорку, кубарем, перепутавшись руками и ногами. Чонгук, в агонии, одной вцепился в корзину, прижимая её к животу, а другой бессознательно ухватился за Тэхена, пытаясь как-то стабилизировать этот безумный полёт. Мир превратился в зелёный вихрь, мелькание неба, льняной ткани и загорелых ног. Они катились, смеясь уже от чистой истерики и адреналина, пока не замерли у самой кромки воды, в куче взъерошенной травы и собственных переплетённых конечностей. Тишина. Только шум воды и их собственное прерывистое, хриплое дыхание. Потом Тэхен фыркнул. Прямо в плечо Чонгука, на котором оказалась его голова. Чонгук хмыкнул в ответ, чувствуя, как его грудную клетку сотрясает беззвучный смех. А через секунду их накрыло волной. Они залились таким громким, искренним, до слёз смехом, от которого сводило живот и не хватало воздуха. Чонгук, отпустив наконец корзину (которая, о чудо, уцелела!), катался по траве, указывая на Тэхена: с его идеальных шорт свисали травинки, в волосы вцепились репейники, а на щеке расцвела зелёная полоска от травы. — Ты… ты видел её лицо?! — выдохнул Чонгук, едва выговаривая слова от смеха. — Она была так оскорблена, что ты не дал себя обнюхать! Как будто ты лично отверг её дружбу! — А ты… — Тэхен, лёжа на спине и держась за живот, пытался говорить сквозь приступы хохота. — Ты когда… «бежать!» закричал… с этой корзиной… как супергерой с тортиком на день рождения… О, боже… Они лежали так ещё несколько минут, постепенно успокаиваясь, всхлипывая и вздыхая. Адреналин отступал, оставляя после себя приятную, разлитую по телу слабость и лёгкое головокружение. Чонгук перекатился на бок, облокотившись на локоть. Он смотрел на Тэхена, который лежал рядом, раскинув руки, уставившись в бездонное синее небо. Его грудь всё ещё высоко вздымалась, льняная рубашка задралась, открывая полоску загорелого живота, тоже испачканную травой. Солнце играло в его тёмных, растрёпанных волосах, цепляясь за прилипшие травинки. И в этот момент, глядя на его расслабленное, сияющее от смеха лицо, на эту картину нелепой, совместно пережитой маленькой катастрофы, Чон почувствовал нечто острое и тёплое одновременно. Не просто облегчение, а странную, внезапную близость. Словно они только что прошли через что-то важное и смешное, что навсегда стёрло дистанцию между «городским страдальцем» и «местным парнем с соблазнительными ногами». Тэхен повернул голову, и их взгляды встретились. В его медовых ещё стояли слёзы от смеха, но теперь в них появилась новая глубина, тихая и задумчивая. Он не отвёл взгляд, просто смотрел, и уголки его губ дрогнули в едва уловимой, не насмешливой, а какой-то… мягкой улыбке. — Ничего не разбил? — спросил он тихо, голос его был немного хриплым. — Не… не думаю, — так же тихо ответил Чонгук, внезапно осознав, как близко их лица. — Бабушкин творог, наверное, теперь… взбитый. Но съедобный. — Отлично, — Ким закрыл глаза, снова улыбнувшись, и вздохнул полной грудью, как будто впервые за сегодня вдохнул по-настоящему. — Тогда победа за нами. Возвращались они другой дорогой, долгой, но невероятно красивой. Она вилась вдоль неглубокой, быстрой речушки, которая, играя на солнце, журчала и переливалась среди отполированных водой камней. Солнце уже начинало клониться к закату, окрашивая всё вокруг в густые, медовые тона: траву, стволы деревьев, их лица. Они шли молча, но это молчание было теперь другим — не напряжённым, а комфортным, наполненным усталостью и спокойствием.

Прежде чем отправиться в путь, они всё-таки доставили гостинцы на ферму. Старый фермер, дядя Пак, увидев двух перемазанных травой и тиной, но сияющих парней, только покачал головой, смеясь. — А я уж думал, коровы вас съели! — сказал он, принимая слегка помятую, но целую корзину. — Пилигримы в травяных доспехах. — Задержались немного, — с невозмутимым видом ответил местный инструктор-ковбой, снимая с волос очередной репейник. — Проводили культурный обмен с местной фауной. Они нас — на предмет съедобности, мы их — на предмет гостеприимства. — В ничью, — добавил Чонгук, и они переглянулись, едва сдерживая новый приступ смеха.

Теперь же, идя вдоль воды, Тэхен внезапно остановился. Он посмотрел на свои испачканные травой и грязью шорты и кроссовки, а потом на прозрачную воду, ласково омывающую камни. — Не могу так больше, — заявил он и, присев на корточки, начал развязывать шнурки. — Что ты делаешь? — насторожился брюнет. — Экспресс-омовение. Ноги горят. — он скинул кроссовки и носки и осторожно ступил в воду. Он аж вслух вздохнул от удовольствия: — О, боже. Идеально. — Ты поскользнешься и устроишь второе представление, — пробурчал Чонгук, но встал рядом на берегу, наблюдая. — Не поскользнусь, я же местный абориген, я с водой на… Ой! — Тэхен действительно пошатнулся, наступив на скользкий камень, и инстинктивно взмахнул руками. Городская легенда, не думая, шагнул вперёд и протянул руку. — Держись, акробат. Ким на секунду замер, глядя на протянутую ладонь. Лёгкая краска пробежала по его скулам, но он взял её — крепко, уверенно. Его пальцы были тёплыми и чуть шершавыми от работы. — Спасибо, — сказал он, уже без издёвки. — Да ладно, просто не хочу тащить тебя обратно с вывихом. Бабуля меня засмеёт, — отшутился Чонгук, но не отпустил руку. Вместо этого он наклонился, поднял брошенные на берег кроссовки Тэхена и носки. — Давай так: ты идёшь в воде и наслаждаешься, а я несу твой балласт. И держу тебя за руку, чтобы наш «абориген» не уплыл вниз по течению к коровам с извинениями. Тэхен фыркнул, но согласился. Так они и пошли дальше: Тэ по щиколотку в тёплой, журчащей воде, а Чонгук — по берегу, держа в одной руке его обувь, а в другой — его руку. Прикосновение было странным, новым, но на удивление естественным. Рука инструктора лежала в его ладони, пальцы слегка сцеплены. — Ладно, признайся, — наконец сказал Гук, чтобы разрядить странную, сладкую неловкость. — Ты всё-таки нарочно завел на то поле. — Клянусь бородой дяди Пака, нет, — ответил Тэхен, и в его голосе не было лжи. Он смотрел вперёд, на воду. — Это была… спонтанная командная работа. Проверка на прочность. — Командный позор высшей лиги, — поправил Чонгук, но беззлобно. — Зато теперь у нас есть общая легенда. Спецоперация «Травяной перекат». Звучит солидно. Они снова на мгновение замолчали, слушая плеск воды и шелест листьев. А потом разговор, будто сам собой, потек дальше. Оказалось, Тэхен терпеть не мог нарочитый «кантри-кор», но обожал старый, душный чикагский блюз и тихий, задумчивый инди-фолк, где гитара звучит как шум дождя. Чонгук, к своему изумлению, обнаружил, что знает и любит те же самые нишевые треки. Потом он рассказал про Хосока и Чимина, про их дурацкие пари, про то, как они однажды устроили битву на воздушных шариках в его же квартире. — Похоже, твои друзья — такие же клоуны, как и ты, — заключил Тэхен, и в его голосе сквозила лёгкая зависть. — Только в более дорогих костюмах и с меньшим количеством коровьего навоза на ботинках. — А твои? — спросил Чонгук. — Вот, как ты сказал, механик, Намджун, и его друг… — Намджун и Юнги — это другое, — сказал Тэхен просто, и его пальцы на секунду непроизвольно сжали чужую ладонь. — Это… своя порода. Семья, которую не ищут, а просто однажды находишь. Которая не по крови, а по… по пониманию. Закат разгорался вовсю, заливая небо над речкой алым, оранжевым и сиреневым. Они вышли на поворот, откуда уже была видна деревня: домик Тэхена с конюшней стоял чуть ближе, бабушкина хурма, как оказалось, виднелась дальше. Они остановились, и Чонгук вдруг с острой ясностью осознал, что не хочет отпускать эту руку. Что этот день, начавшийся со смущения и бегства, превратился во что-то драгоценное и теплое, что он хочет растянуть ещё на час, на два, на всю оставшуюся вечность сумерек. — Ну что, герой, — тихо сказал Тэ, прерывая его мысли. Он тоже смотрел на закат, и его профиль на фоне огненного неба казался вырезанным из тёплой бронзы. — Миссия выполнена. Заслужил ужин и геройские похороны в бабушкиной перине. — И долгую, беспробудную ночь, — вздохнул Чонгук. — Чтобы завтра снова быть готовым к твоим «спонтанным маршрутам». — Обещать не буду, — Ким медленно повернулся к нему. В его глазах, отражающих пламя заката, плавала та самая хитрая, тёплая искорка. — Но… будь начеку. Они дошли до калитки Тэхена. Отсюда ему было рукой подать. Чонгук на секунду заколебался, потом сказал: — Это я тебя провожаю. В знак благодарности. За бабушку. И за то, что встал ради неё так рано. — Не за что, — тот улыбнулся, но в его улыбке было что-то новое, чуть смущённое, мягкое. — Мне… было интересно. Они стояли друг напротив друга в сгущающихся сумерках. Воздух был тёплым, пахло скошенной травой и дымком. Из конюшни донёсся тихий, нетерпеливый топот и фырканье — конь Тэхена, чувствуя хозяина, напоминал о себе. — Жаль, что день так быстро закончился, — проговорил Чонгук, и слова сорвались сами, честные и беззащитные. Всадник посмотрел на него, и его взгляд стал глубоким, тёмным в сгущающемся свете. — Дни здесь длинные, Чонгук. Надо просто… раньше вставать. Он осторожно высвободил свою руку из ладони. Прикосновение оборвалось, оставив на коже странное, тёплое воспоминание. — Спасибо, что донёс, — с ладоней сошла тяжесть чужих кроссовок. — И… что держал. — Всегда пожалуйста. Тэхен задержался ещё на мгновение, словно что-то желая сказать, но лишь улыбнулся этой своей новой, тихой улыбкой, развернулся и почти бесшумно скрылся за калиткой, побежав босиком по тропинке к своему дому. Чонгук стоял и смотрел ему вслед, пока тень от дома не поглотила его силуэт, а потом медленно повернулся и пошёл к бабушкиному дому. Небо на востоке уже темнело, становясь бархатно-синим, на западе тлели последние угли заката. Кроны старых лип и акаций, свидетели его дум, мягко шумели над головой. Он шёл и улыбался. Как дурак. Широкая, неконтролируемая улыбка сама расплывалась по его лицу. Он вспоминал испуганные глаза Тэхена перед коровой, их безумный кувырок по траве, его смех, хриплый и безудержный. Вспоминал тёплую воду речушки и твёрдую, уверенную руку в своей. Вспоминал его профиль на фоне заката и эту фразу: «Мне было интересно». Жар дня отступал, уступая место прохладной, нежной ночи. А где-то внутри, в самой глубине, рождалась новая, тихая решимость. Чон поклялся себе, что завтра он встанет с петухами. Обязательно. На всякий случай.