Мой инструктор по счастливой жизни

Прошла неделя с небольшим. Ровно столько, чтобы распаковать сумку, выбросить пропитанные тоской вещи, купить новые кроссовки и встроиться в старый ритм так плотно, будто вывихнутого, слишком яркого лета и не было. Все вернулось на круги своя. С точностью до наносекунды. Ровно так, как было предсказано в том последнем, ледяном монологе. Тренировки перед Кубком Надежды были адскими. Не из-за нагрузки — из-за воздуха в зале, ставшего густым и режущим, как стекловата. Источником напряжения был капитан. Вернувшийся не тем, кем уезжал. Кто уезжал, был жёстким, но справедливым. А тот, что вернулся — тихий ураган. Он не кричал — просто делал. Движения утратили былую плавность, стали резкими, рубящими, чрезмерно мощными. Пасы врубал в ладони партнёров, что те поёживались. Выход на подбор отрабатывал, словно штурмуя крепость, оттесняя своих же. Броски теперь не «врезались» в кольцо, а буквально вбивались, заставляя сетку трепетать от испуга. Тренер Го, седой, с лицом из дублёной кожи, сначала хмурился, потом наблюдал. К концу третьей тренировки в его глазах появилось нечто вроде жестокого, циничного одобрения. — Вижу, на каникулах не расслаблялся, — бросил он, когда капитан в одиночку разобрал трёх защитников и вколотил мяч сверху так, что стойка задрожала. — Злость — тоже топливо. Только направляй её в русло, а не на своих. Агрессия нам сейчас не нужна. Он видел не сломленного человека, а закалённую сталь. Его не интересовала цена. Сокомандники чувствовали эту цену на своей шкуре. Посматривали на капитана косо, с опаской. Привыкли к его напору, но не к этой бездушной, фокусированной ярости. Обычный спарринг теперь напоминал минное поле. Сделал неточный пас? Получал взгляд, плоский и холодный, от которого по спине бежали мурашки. Промахнулся с лёгкого броска? Мяч просто забирали без слов. Боязнь сделать что-то не так висела липкой плёнкой. Боялись не выговора — боялись тишины, этой ледяной волны разочарования и чего-то более тёмного. «Что с ним?» — шептались в раздевалке. «Словно подменили». Не знали про конюшни, про ложь, про сломанные заборы и сердца. Видели только результат: идеального солдата, лишённого всякой теплоты. Машину для победы. И эта машина их пугала. А капитан не замечал их страха. Или замечал, но было всё равно. Весь мир сузился до паркета. До чётких линий разметки, которые не обманывали. До физического закона: сила, траектория, попадание. Здесь не было двойных смыслов, пари и дрожи под пальцами. Был он, мяч и цель. И та всепоглощающая ярость, отлично конвертировавшаяся в скорость и прыжок. Сжигал в топке тренировок остатки лета, боль, ту нежность и ту глупость. Превращал всё в мышечную память, в литры пота, в синяки. Это был его способ не сойти с ума. Единственный известный способ существовать: двигаться вперёд с такой силой, чтобы за шумом собственного дыхания не услышать эхо голоса, спрашивавшего когда-то: «Дай мне свою боль».

***

Солнце в Сеуле было другим — не томным, а резким, отражающимся от стекла и бетона. Хосок брёл по парку около университетского городка. В голове крутилась назойливая мысль: что взять в той симпатичной кофейне? Осенний латте с тыквой выглядел подозрительно, обычный капучино — скучным. Чимин, шагавший рядом, уткнувшись в телефон, казалось, вообще не задумывался о выборе сиропа. Чон ткнул его локтем. — Слушай, карамель или фундук? Что менее противно? Тот, не отрывая глаз от экрана, буркнул: — Фундук? Карамель? Да лучше туалетный ершик сразу в зад запихни, чтобы не слиплось потом. Парень обиженно надул губы. — Вот же грубиян! На твоём месте Чонгук хоть что-то дельное посоветовал. Пак наконец оторвался от телефона, уставившись с неподдельным изумлением. — Чонгук? Дельный совет? Ты о каком? О том, что сейчас на тренировке своим видом может напугать до усрачки баскетбольный мяч? — Он покачал головой. — И вообще. Как Юнги тебя терпит? У него же, наверное, уже тик от твоих сообщений. И тут в голове у Хосока вспыхнула тёплая лампочка. — А! — воскликнул он так громко, что проходившая мимо старушка вздрогнула. — У меня теперь есть советник получше! Он лихо выхватил телефон. В списке контактов красовалась запись: «Юнги-гррр 🐺». Быстро набрал: «Кризис. Кофе. Карамель или фундук? Твоё мнение жизненно важно». Ответ пришёл не сразу. Наконец, телефон завибрировал. «...кофе? Без ничего. Иначе зачем тогда кофе?» Парень замер, уставившись в экран. Не ожидал поэмы, но что-то более... романтичное? «Без ничего» звучало так по-юнгиевски: прямо и обескураживающе просто. — Ну, с ним ещё нужно построить коннект, — философски вздохнул вслух, но в душе уже строил теории. Он строчил ответ, пальцы высекая вселенную эмодзи: «ГЕНИАЛЬНО. ТОЧНО. СПАСИБО, ТЫ САМЫЙ МУДРЫЙ!!! ☕️🔥🙏✨💫😭🤯🤩🥰😍❤️💋…» Чимин фыркнул. — Мне бежать надо. Старый хрыщ-профессор не любит опаздывающих. Ты уж тут… налаживай свои «коннекты». И будущий врач скрылся в стеклянных дверях, оставив Хосока одного с телефоном и внезапно нахлынувшей тоской. Веселье схлынуло, обнажив пустоту, где раньше был их шумный общий друг. Теперь тот был тихим, острым осколком. Брюнет вздохнул, посмотрел на сообщение ещё раз. «Без ничего». Прямо. Честно. Может, в этом и есть правда? Он решил не идти в кофейну. Вместо этого нажал на зелёную иконку. Набрал номер. Поднёс трубку к уху, заслоняясь от городского шума, и замер в ожидании гудков, внезапно серьёзный. Гудки пробивались, звуча как далёкий механический пульс. Щелчок, и в трубке воцарилась напряжённая тишина. — Алло. Голос. Низкий, чуть приглушённый расстоянием. Стало легче дышать. — Привет! Это я! — выпалил он, тут же почувствовав себя идиотом. — ...Я понял, — последовал сухой ответ. Без раздражения, с привычной терпимостью. — Что там? — Живём, страдаем! — с пафосом заявил Хосок, начиная прогулку вдоль ограды. — У меня тут экономика. Преподаватель — циклоп, завалил материалами на год вперёд! Это издевательство над личностью! Послышался тихий, но отчётливый звук — глаза, закатывающиеся так выразительно, что это было слышно за сотни километров. — С твоим-то языком ты и два года переживёшь. Не помрёшь. В крайнем случае, будешь экономические законы читать вместо колыбельных. Чон фыркнул, но в душе уже цвело. Это было их общение! Он машинально зашёл в ту самую кофейню и сделал заказ, прикрыв микрофон. — Ну, ты у нас оптимист, — вздохнул он, уже выходя с бумажным стаканчиком. Парк встретил запахом опавших листьев. Пауза стала чуть длиннее. Потом голос на том конце, ставший тише, спросил: — А… как он? Не надо было уточнять, кто. Вопрос повис острый и неудобный. Парень на секунду прикусил губу. — Ой, да сразу про него! — нарочито обиженно воскликнул он. — Я тут о высоком, а ты — про какого-то угрюмого баскетболиста! Ревную! Он сказал это шутливо, но в голосе прозвучала тень грусти. — Хосок, — голос стал ровным, без интонаций. Мягкое, но не терпящее глупостей напоминание. Тот тут же сдался, шаркая ботинком по плитке. — Ладно. Он… как робот. Тренируется так, будто хочет пол площадки в порошок стереть. Молчит. Смотрит сквозь всех. Страшно. Но… держится. С другой стороны послышался одобрительный, едва уловимый звук. «Хм». Потом собеседник спросил: — Ты что в итоге взял-то? В кофейне. Хосок замер, глядя на стаканчик с карамельно-фундучным коктейлем. Он солгал сразу, с лёгкостью авантюриста: — Без ничего. Как ты и велел. Чистый эспрессо. Горький, как правда жизни. В трубке раздался звук. Короткий, хрипловатый, отчётливый. Усмешка. — Пиздишь. От тебя за версту сладким несёт. Даже по телефону. И Хосок рассмеялся. Искренне, громко. Не потому что его разоблачили, а потому что раскусили. Потому что кто-то там знал его достаточно хорошо, чтобы учуять ложь даже в голосе. — Попался! — сквозь смех выдохнул он. — Два сиропа! Карамель и фундук! Но это всё твоя вина, ты внёс смуту! Он шагал, и серая осенняя картинка заиграла красками. На лице расцвела влюблённая улыбка. Парк встретил тишиной. Юноша плюхнулся на траву, поставил стаканчик и достал ноутбук. Тяжкий выдох вырвался сам собой. Он откинулся на шершавую кору дерева и взглянул на бледно-голубое небо. «Оно в деревне такое же?» — мелькнула мысль. Просто там под ним пахло свободой, а здесь — долгом. Тёплый разговор всё ещё грел изнутри, но оставил лёгкий осадок. Хосок, покусывая соломинку, не удержался: — А… Тэхен? Как он там? В трубке наступила густая, натянутая пауза. Чон нахмурился. — Ты расслышал? В чём дело? На другом конце провода Юнги стоял у открытых ворот конюшни. Он поджал губы, обернувшись к стойлу. В полумраке работал Тэхен. Стоял спиной, плечи напряжены, но движения рук, чистящих круп гнедой кобылы, были плавными, почти нежными. Он водил ладонью по шее животного, что-то нашёптывая. И раз, и два — уголки его губ дёрнулись в слабую, вымученную, но улыбку, адресованную только коню. А рядом зияла та самая глубокая, небрежно забитая досками вмятина. На ящике валялся рулон бинта, а на запястье белела чистая полоска марли. От этого контраста — убийственная ярость, оставившая шрам, и эта тихая нежность — у Юнги сжалось в груди. Он отошёл к старой яблоне и наконец ответил, приглушив голос: — Слышал. Просто… да. Держится. Голос звучал плоско. — Не знаю, что он там наговорил твоему, — продолжил он, глядя в сторону леса, — но вид у него был… паршивый. Когда я его увидел. Будто по нему каток проехался. Не физически. Сейчас… тоже не лучше. Но он молодцом. Последнюю фразу выдавил с усилием. Не похвала, а констатация: не сломался. Просто функционировал. Хосок выслушал, потягивая остывший кофе. Взгляд потянулся к спортзалу. — Понимаю. Чонгук… у него тоже рука перевязанная была. Не сильно, царапины, но… — Он помолчал, вспоминая тот вечер в такси, когда Чимин выковыривал из его ладони щепки, а тот сидел, стиснув зубы, с лицом, будто боль была не в руке. — Он был не в себе. Злой, но а то же время тихий, какой-то ледяной. Две параллельные картины возникли перед внутренним взором: здесь — разъярённый, но скованный, которому вытаскивают занозы; там — тихо шепчущий лошади что-то с перебинтованной рукой у стены, которую сам и спровоцировал разрушить. Только вот стену ли только? — Похоже, они оба сейчас как раненые звери, — глубокомысленно произнёс Хосок, тут же смутившись. — Только один заперся в клетке города и рвёт всё вокруг, а другой притих в своей конуре и лижет раны. На том конце лишь хмыкнули. Согласие горькое и усталое. — Да. Только их йодом не помажешь. Хосок заметил, как собеседник притих. Тишина стала тяжёлой. Нужно было сменить пластинку. — Ну как там твоё варенье из яблок? — бодро спросил он, перебирая траву пальцами. — И кошка тёти Ли? Та, что на меня всегда смотрела как на врага? Послышался глубокий, загруженный вздох. — Ну… как обычно. Варенье — это ад в медном тазу. Липкий, обжигающий. Но… несколько самых лучших яблок припасил. На чёрный день. Пауза, голос смягчился едва уловимо. — Если, конечно, лошади Тэ их не съедят или местные червяки не решат снять в моём погребе ипотеку. Чон рассмеялся. — Остроумно! Хотя компот бы лучше. Меньше мороки. — Компот, — повторили с лёгким пренебрежением. — Бабушка твоего друга, кстати, собирается меня просвещать. Скоро поеду — пусть научит, чтобы не отравил всю деревню. — Ну и жизнь, — протянул Хосок, потягиваясь. — А как она, бабуля? Держится? — Держится? — Хмыкнули, но с искоркой восхищения. — Она нас всех переживёт. Переживает, конечно. За внука. Уже спрашивала, как настроить телек, чтобы смотреть его матч. Представляешь? Она и Намджун с паяльником… Бедный телек. К счастью, Тэ должен помочь. — Тэ? — не скрывая удивления, переспросил. Картинка не складывалась, вечно давая сбой системы. — Да, Тэ, — твёрдо подтвердили. Голос стал ровным, решительным. — Он не ублюдок, Хосок. В том, что произошло, ещё нужно разобраться. А пока… он поможет. Он должен. — Пауза, следующий вопрос тише, но весомее. — Ты там за ним, за Чоном, поглядывай. Он тоже… хорош собой. Может наломать дров. Парень почувствовал лёгкий, знакомый укол — ощущение, что он лишь звено в цепи заботы. — Временами мне кажется, — сказал он, и в голосе прокралась наигранная обида, — что ты общаешься со мной только из-за Чонгука. Секундная тишина. Потом ответ. Чётко, ясно. — Я общаюсь с тобой, потому что ты мне нравишься. — Произнесли так просто, как о погоде. — И, да. Я не могу стоять в стороне, когда моему близкому человеку плохо. Это не отменяет первого. Сердце ёкнуло и совершило глупое сальто. Сдерживать широкую довольную лыбу было равноценно преступлению. Ну, по крайней мере, так считал Чон Хосок. — О-о-о! — завопил он. — Мой парень мне сказал, что я ему нравлюсь! Пойти за это что ли Чонгука поцеловать… — Заткнись, гений, — быстро, но без злости оборвали. — Ещё не парень. — Ах, ну да, — с фальшивым смирением согласился Хосок, тон стал сладким. — Приеду — поговорим. Как скажешь, милый. В трубке — короткая, сдавленная усмешка. — Засранец. Мне пора. Коней кормить. — Ладно. Я уже скучаю. — …Идиот. Связь оборвалась. Хосок опустил телефон на траву, отпил последний приторный глоток и глупо ухмыльнулся: — Ну и заварили они кашу. Но сейчас, после слова «нравишься» и смешка «засранец», эта «каша» казалась не такой безнадёжной. Были в ней и яблоки на чёрный день, и бабушка с антенной, и тот, кто всё сломал, но не был ублюдком. И был он сам, который мог звонить и слышать голос, делающий этот чужой город чуть более терпимым.

***

Юнги засунул телефон в карман и, сделав глубокий вдох, вернулся в полумрак конюшни. Тэхен как раз заканчивал. Стоял в деннике, прислонившись лбом к шее гнедой кобылы, голос низкий, монотонный, почти колыбельный. Увидев знакомую тень, он обернулся. Увидев светящееся выражение, которое ещё не успело сползти с лица друга, тихо присвистнул. — Должно быть, у вас всё серьёзно, — сказал, и на губах дрогнула улыбка. Настоящая, усталая. Он выбрался, отряхивая руки. Мин смущённо прикусил губу. Ким изменился. Яркие майки сменились тёмной футболкой и клетчатой рубашкой. На левом запястье — аккуратная перевязка. Парень помнил, как вытаскивал оттуда занозы. Даже вьющиеся волосы были короче — обожжённые солнцем и тоской концы срезаны. Только глубокий загар и старые рабочие ботинки напоминали об августе. — Мы просто… хорошо общаемся, — упирался, избегая прямого взгляда. Тот лишь улыбнулся шире, наклонился счищать грязь с подошвы. — Конечно, просто общаетесь. — Кивнул с преувеличенным согласием. Потом выпрямился. — Хосок — отличный человек. Нужно быть слепцом, чтобы не увидеть, как он на тебя смотрит. Юнги фыркнул и толкнул друга в плечо. — Перестань нести чепуху. В ответ парень проворно щёлкнул пальцами у его бока. Юнги дёрнулся. — Ага, чепуха, — засмеялся Тэхен, отскакивая на шаг. Смех был немного хриплым, но живым. — Ты просто не хочешь принимать. А знаешь, — голос стал тише, но твёрдым, — порой судьба даёт шанс. И его надо брать. Обеими руками. Скейтер замер. Эти слова, сказанные тем, кто сам только что выбросил свой шанс, звучали горько. — Стоит ли нам вообще говорить на эту тему? Тэхен улыбнулся печально, но спокойно. — Со своей судьбой я уже разобрался. Неловкая тишина повисла между ними. Один из них ловил себя на мысли, что кто-то жестоко ошибается. Тэ отвернулся, поставив свежую воду. Спина была прямой, но читалась невероятная усталость. Юнги наблюдал секунду, а потом выпалил: — Тэ, а ты мне покрасишь волосы? Тот обернулся, брови взлетели, на лице расцвела лукавая ухмылка. — Ууу… Хочешь перед приездом своего бойфренда быть во всей красе? Готовишь сюрприз? Юнги не выдержал. Схватил ближайшее влажное полотенце и швырнул. Правда, тот плут легко уклонился в разливающемся смехе. Звук был настолько искренним, что через секунду присоединился и второй — сначала сдержанно, потом всё громче. Наверно, этом было что-то важное. Намёк на то, что раны могут затягиваться. Что дружба выдерживает даже саморазрушение. И что пока есть кто-то, кто может заставить смеяться до слёз брошенным полотенцем, — ещё не всё потеряно.

***

Струйки горячей воды смывали пот, но не напряжение. Он вышел в раздевалку, обмотавшись полотенцем. Воздух был густым от пара, мыла и мужского пота. И ещё от острого, колючего недовольства. У дальних шкафчиков кучковалась парочка второгодок. Их тихий ропот пробивался сквозь шум воды. — ...ну и зверь. Вчера мне чуть локоть не вывернул. — А мне передал так, что до сих пор в ушах звенит. С таким капитаном покалечимся сами. — Большой спорт. Терпи. Капитан медленно вытирался, слушая. Привычный набор. Он уже неделю был этим «зверем». И его это устраивало. Было проще, когда тебя боялись. Но один из парней, видимо, решил, что тихого ропота мало. Голос стал громче, развязным: — Да ему бы упряжку найти покрепче, да оседлать как следует. Этот буйный жеребец сам не знает, куда несётся. Как красная тряпка. Слово пронзило тишину острой иглой. Оно пришло из другого места. Из того, что пытался удалить из памяти. Не помнил, как оказался перед ними. Полотенце упало. Тело, влажное и горячее, напряглось как трос. Глаза стали плоскими, мёртвыми озёрами. — Повтори, — голос прозвучал тише шороха, но от этого страшнее. Парень, зачинщик, отступил, но наглость не слетела. — Я сказал, тебе бы... Дальше слов не было. Вокруг началась суматоха, крики. Их разъединили почти сразу. Руки тренера и игроков вцепились, оттягивая назад. Он же не сопротивлялся. Просто стоял, тяжело дыша, и смотрел на того сквозь людей. Смотрел так, что наглость сменилась бледным страхом. — ВСЁ! — рявкнул тренер. — Цирк устроили? Разойтись! Чонгук, ко мне после! Капитан молча вырвался, подобрал полотенце. Гнев, не нашедший выхода, бушевал внутри, желая выплеснуться через край. А вот и решение.. металлическое такое, с номером 13 в самом верху. В прочем, под ним теперь красовалась отметина кулака хозяина шкафчика. Глухой лязг оглушительно прокатился. На жести вмятина, на костяшках — свежие алые ссадины поверх старых. Он стоял, сжав кулаки, дыша так, будто пробежал марафон. Все на пределе.

***

Чонгук вышел из спорткомплекса, сумка тяжко висела на плече. Солнце клонилось к закату. — ЧОНГУК! АУ! На него чуть не налетел Хосок. Лицо сияло намеренно-беззаботной улыбкой, но глаза сканировали состояние. — Куда это ты? Я тут список мест составил! Новый бар, тайское кафе... — Никуда не хочу, — отрезал спортсмен, поправляя лямку. Голос хриплый. Чон же не отставал. Его острый взгляд упал на правую руку, которую тот небрежно держал вдоль тела. На покрасневших, слегка распухших костяшках. — А это что такое? — кивнул. — Опять в стенку играл? Или шкафчик попался? Гук резко сунул руку в карман. — Всё в порядке, — буркнул, ускоряя шаг. Но парень уже вошёл в роль. Применял зрительное насилие. Взгляд, полный театральной заботы, сверлил сбоку. Брюнет выдержал секунд десять. Потом резко остановился, откинулся на прохладный кирпич и закрыл глаза. — Ладно, — выдохнул. — Просто... когда слышу что-то похожее. Не могу держать себя. — Открыл глаза, глядя на небо. — Но скоро всё в норме. Я как капитан понимаю — перед игрой все на взводе. А ещё тут я... — Запнулся, не в силах договорить. Хосок похлопал по неповреждённому плечу. — Себя нужно беречь, Гук. Какие бы тэхены ни попадались. Держать нужно. Хотя бы ради такого золотого друга, как я. Упомянутый фыркнул, а на лице мелькнуло что-то, отдалённо напоминающее усмешку. — Умоляю, прекрати этот цирк. Мне и так тошно. — Цирк? Это поддержка друга! Это... Пока он разглагольствовал, Чонгук тихо оттолкнулся от стены и пошёл к остановке. Хосок обнаружил это спустя пару секунд. — Эй! Куда пошёл, засранец? Я же ещё не договорил! Чон не оборачивался. Юноша рванул за ним, догнал и перекинул руку через шею, вползая в личное пространство с братской наглостью. — Тебе разве не на пару? Тот старый хрыщ по экономике? — спросил баскетболист без интереса, пытаясь высвободиться. Хосок махнул свободной рукой. — Да пошёл нахуй этот хрыщ. Сегодня вечер — для друга, который вот-вот взорвётся. А я — мастер по сбросу давления. Так что выбирай: Брэд Питт с том-ямом или крафтовое пиво с моими советами? Чонгук вздохнул, смирившись. Шёл к остановке, волоча на себе живую, болтливую гирю. И как ни странно, эта гиря, эта дурацкая забота... чуть-чуть гасила тот рёв ярости, что оглушал изнутри. Было невыносимо. И сносно. Одновременно.