Мидосаги: герой серой зоны.

Оружие захвата меж пальцев ползает — оно мягкое, аккуратное, почти живое, хотя и оно будет поживее чем Изуку. Ему интересно, чего оно вдруг ласковым таким стало, по началу ведь бросалось на него как змея, а теперь вот, крутится, укутывает его, сжимается, будто пытаясь обнять, но это разве не смешно — оно не должно живым быть, только лишь оружие и всё. Но даже если не живое, не живых компаньонов в его жизни уже и так достаточно, он привыкнет. Он проводит оголёнными шрамированными пальцами по шарфу, ощущая на коже эту непривычную нежность — давно он не трогал что-то настолько мягкое, что хочется полностью в это погрузиться и уснуть сном беспробудным, и он это и собирается сделать, но чувствует, как пальцы, запястья, спину, тело начинает жечь, дёргается, привычными движениями тянется к шрамам, таким старым, опухшим, красным, омерзительным, и чешет, в бесполезных попытках избавится от напоминаний своей беспомощности. Каждой частью этого проклятого тела чувствует свою тошнотворность и снова чешет — кровь скапливается под нестриженными ногтями и вызывает ещё более сильную боль, но эта хотя бы перебивает чувство жжения, и это не может не успокаивать. Шарф ещё сильнее его сжимает, и это вызывает странные ощущения — он не совсем понимает, как вообще должно оружие на подобный срыв реагировать, но что-то подсказывает, что не так. Царапины щиплет и в голову приходит мысль о покупке новой мази, чтобы инфекцию не занести — старая ещё неделю назад закончилась. ___ Изуку прямо так и отключился. Утро — или может день? — начинается с того, что шарф полностью вокруг него обмотался — от туловища до рук и даже ног. Он особого длину не проверял, но по ощущениям метров двадцать точно есть. Снаружи так сильно светит солнце, что любое желание выходить на улицу испаряется мгновенно, но он как-то встаёт и снимает с себя всё лишнее. Шарф никоим образом не отлипает, приходится оставить на себе. Он кое-как одевает обычное синее худи и спортивные штаны, слишком отросшие волосы собирает в хвост, а на руки натягивает перчатки — всё же не особо приятно когда на шрамы пялятся. На лицо надевает обычную медицинскую маску и выходит из своего своеобразного убежища со странными ощущениями от укутавшего его шарфа. Эта штука достаточно странная. Если Суйсэй — свой ИИ — он настроил сам и сам вложил в неё подобие человеческой заботы, которую, он не стыдиться признать, ему не хватает, то оружие захвата это нечто новое и непонятное. Есть у неё разум, нет его — это ещё предстоит выяснить, но он не может отрицать, что ощущение псевдо-объятий приятное, хоть и новое. Серая зона, или скорее пляж Дагоба, встречает его могильным холодом, которое только тепло приносит — тут безопасно, тут нет их, тут его убьют либо преступники, либо голод, либо столбняк, а не мерзкая тишина в некогда шумной квартире и её липкий зелёный взгляд, преследующий то в кошмарах, то временами и наяву тоже. Серая зона уже привычнее той адовой дыры из которой он чудом выбрался — каждая трещинка знакома, каждый камешек привычен, любой здешний нелюдимый взгляд не сравнится с её глазами, поэтому и бояться нечего. Избегая любых особо опасных мест он идёт к выходу из южной окраины — он тут не закупается, да и нет тут таких мазей, в создании которых используют причуды, да такие, чтоб они ещё и помогли. Хоть выход и постепенный, но даже так это сразу под кожей чувствуется — всё слишком шумным становится, чуждым и при этом слишком знакомым, неприятным. Он съёживается, приподнимает маску и осматривает окружение. Тут здания выше, людей куда больше, да и пахнет… жизнью. Не грязью свалки Дагоба или недоверием жителей южной окраины. Противно. Он избегает крупные аптеки и места где герои рядом крутятся — конечно, тут-то их много, не то что там, где в них реально нуждаются. Проходит через узкие переулки, выходя в не очень благополучный, но достаточно приличный район. Людей тут меньше, как и героев, а если герои и есть, то только те, кто в сумерках работает. Он натягивает на голову капюшон, выходя из тени и направляется в неприметную аптеку — обычно там можно найти приемлемые недорогие средства, так что обычно там он и закупается. Не сказать, что денег у него много — обычно заработок он получает от имеющих достаточно много средств жителей серой зоны, но зачастую отказывается, но основной доход от продажи анализов и конфиденциальных данных особенно неприятных дневных героев. Например Старателя. Он усмехается при этой мысли — за последние полтора месяца на Старателя раз двадцать нападали, используя слабые стороны, либо сливали личные данные — он, конечно же, тут не причем. Изуку толкает дверь аптеки и в ноздри бьёт резкий запах антисептика. После очень уж не чистой серой зоны подобная стерильность ощущается грязным налётом на коже. Из-за стойки ему улыбается милая старушка, которая тут всегда сидит — он знает, что она беспричудная — кислотно-красные ботинки явно сигнализируют об этом — и не может не радоваться от того, что ей позволили работать тут. Обычно беспричудные от безработицы страдают, и вынуждены выживать на копейки от правительства, которое кое-как выплачивает нечто вроде пособия для “инвалидов”, либо уйти из жизни добровольно. Изуку машет ей и идёт по знакомому помещению, к регенерирующим мазям. Тут их много, от разных производителей и с разными свойствами, но он ищет только одни — не те, которые особенно быстро лечат, а те, которые хоть как-то, но успокаивают зуд под кожей. Руки щупают разные мази, хватают знакомый неприметный тюбик, но он не останавливается на этом, идёт дальше. Порезы в последнее время стали обыденностью — в южной окраине не особо много тех, кто имеет сильные причуды, они либо самыми жестокими злодеями становятся и идут громить центр, либо героями, и покидают серую зону навечно, поэтому большинство холодное оружие и использует. Он умеет перевязывать раны, но восстановление занимает слишком много времени, из-за чего приходится иногда отменять патрули. Ему нужно найти другую мазь… Прежде чем он выходит из отдела успокаивающих кремов, он натыкается на кого-то. Волосы грязно-голубые, а глаза алые — прямо в воспоминания кидают, те, которые он отчаянно хочет забытию придать, но эти не такие как у Породителя, они скорее усталостью наполнены и холодной ненавистью, а не жгучей яростью, которая и оставила звёзды на его теле. Изуку думает, что пялится на незнакомцев наверно крипово, но честно говоря ему фиолетово — он сам ебанутый на голову придурок, это вполне себе оправдание. Он видит, что парень тянется то к одной мази, то к другой и только сейчас замечает крупные шрамы от ногтей на шее и худых запястьях выглядывающих из под рукавов толстовки. Его аж дрожь берёт от этой отвратительно похожей детали, а незнакомец, как по команде, к шее тянется и чешет, а Изуку слышит этот до ужаса знакомый звук скрежета ногтей о кожу, который он ежедневно в одиночестве слышит, когда сам себя царапает, с целью избавиться от клейма прошлого. Ноги сами двигаются, и он поворачивается обратно к немногочисленным успокаивающим кремам, берёт второй тюбик и подходя, осторожно суёт его в руку незнакомцу, — он видел, как тот загибает мизинцы, очевидно, что причуда с пятиточечной активацией, — тот пялится на него убийственно, но Изуку осмелится сказать, что этот взгляд и подавно не такой жёсткий как у Породителя, он серый, а серый — слишком приятный цвет, чтобы боятся его. Изуку оттягивает ворот худи, пальцем показывает на собственную расцарапанную шею, а потом на тюбик и молча отходит от парня. Не сказать, что тот выглядел очень уж адекватно, но и Изуку наверно теперь ещё больший долбаёб в глазах окружения — что поделаешь, наивное желание хоть как-то помочь никогда не покинет его. По пути к стойке он хватает первую попавшуюся мазь от порезов с приемлемой ценой, и уходит. Изуку идёт к стойке, но в и так не особенно видящих глазах начинают проступать чёрные пятна. Он качает головой и встаёт перед стойкой. Бабушка выглядит обеспокоенной, но он отмахивается фальшивой улыбкой. Она всё ещё выглядит сомневающейся, но пробивает крем. Правда, он не успевает взять его из протянутой руки. Мир мутнеет и он, похоже, падает. Бля. ___ Он открывает глаза и первое, что замечает — это не его полуразобранная дыра, но сил нет не то что на панику, он веки-то с трудом поднимает. Взгляд натыкается на потолок незнакомого помещения, возможно чьей-то квартиры. Старатель его нашёл, заказал киллера, и теперь его будут пытать? Нет, на кой ему это делать, он же и сам неплох в пытках… он с удивлением обнаруживает, что сверху на него смотрят серо-красные глаза парня из магазина и хмурится — это он его похитил? За что? Помог, называется. Он пытается приподнятая на локтях, но локти отказывают в его тщетных попытках и он снова падает на… что-то. Ощущается как нечто достаточно мягкое для кровати. Минуту, он не связан? — Ты меня похитил? — кое-как мямлит он, хриплым от слишком долго молчания голосом. Незнакомец цокает, закатывая глаза, и отходит в сторону. И только сейчас Изуку понимает, что отключился не из-за чьей-то мести — поймите, он много кому за эти несколько месяцев успел насолить, — а из-за голода. Его желудок давно перестал урчать, о необходимости есть ему только боль и напоминала, но на этот раз, видимо, организм пропустил стадию боли, сразу перейдя к стадии отключени. Неприятно. — Курогири, — слышит он такой же как у него хриплый голос, который не вызывает каких-то негативных эмоций, поэтому он расслабляется чуть сильнее, — приготовь ему что-нибудь. Приготовить? Может приготовить из него что-нибудь? Это будет довольно интересная смерть, если, конечно будет безболезненной. Краем глаза он видит, как парень садится неподалёку, и берёт в руки что-то — джойстик? А?... В воздухе начинает витать ароматный запах рамена, который он не чувствовал уже очень давно — лет пять, наверно? — и рот сразу наполняется слюной. Если это вдруг ему, и это отравлено, то это будет лучшая смерть. Минут через десять — что за чудо-человек, что за десять минут мог подобное приготовить? — к столу подходит… кто-то. Он плотно окутан тёмно-фиолетовым туманом, и Изуку пытается предположить, какая причуда у его вероятного убийцы, когда тот ставит на стол две тарелки, от которых исходит божественный аромат. — Я не просил приготовить и мне, — говорит голубка — а как ещё Изуку его называть? Просто парень — скучно. Изуку хочется ударить его за то, что тот отказывается от этого источника блаженства. — Томура, ты не ел уже шесть часов, — отвечает ему туманный чудо-человек. Его голос глубокий и приятный на слух, успокаивающий. Значит, Голубку зовут Томура. Изуку пытается встать, но его подхватывает чудо-человек и помогает подняться, за что Изуку ему благодарно кивает, замечая, что маску они оставили на лице — какие приятные похитители. Он жадно смотрит на полную тарелку чего-то нечеловечески прекрасного и стягивая маску с лица, хватается за палочки, за одно быстро приговаривая «спасибо за еду, чудо-человек», на что похититель №2 несколько раз моргает. Он ест, наслаждаясь совершенно непривычным, почти забытым вкусом. Просто чудесно, лучшей смерти и не представить. Он быстро доедает и откидывается на, как оказалось, диване, припоминая, что Томура звал чудо-человека Курогири. — Было очень вкусно, спасибо, Курогири. Изуку оглядывается по сторонам. Это бар — относительно небольшой и пустующий, не считая их, бар. Намного лучше его автобуса, это уж точно. Он осматривает их, подмечая заинтересованное лицо Томуры, который на секунду отвлёкся от игры, и поднимает бровь. — Кстати, рамен был отравлен? Курогири выглядит почти оскорблённым, а Томура насмехается, не отвлекаясь от игры, и Изуку сразу же жалеет о своих словах, исправляясь. — Прости-прости. Просто… вы меня не убить должны? Томура откладывает джойстик и тоже откидывается на кресле, хмуро глядя на него сверху вниз. — На кой хер, спрашивается? — произносит Томура и Изуку недоумённо моргает. — А зачем я вам ещё? — Ты отключился там, вот я и притащил тебя сюда. — Ты не должен был… Томура снова закатывает глаза. — Считай это за благодарность, сопляк проклятый. И вообще, ты, типо, не должен уже быть мёртвым? Это же его по новостям показывали, да? — Томура переводит взгляд на Курогири, который кивает, а у Изуку дрожь по спине ползёт, но он лишь морщит нос и вздыхает. — Типо того? Я всего лишь инсценировал суицид, ничего особенно серьёзного. Изуку не думает, что раскрывать это Томуре будет небезопасно. Вряд-ли какому-то незнакомцу будет дело до него, а если и будет полиция как всегда забьёт хер. Его дело закрыто, всё. — Пацан, инсценировка самоубийства, это не какой-то там прикол… бля, чего я с тобой вожусь, — Томура отмахивается, снова хватаясь за джойстик. Изуку замечает поднятые мизинцы и задаёт логичный вопрос. — А чего ты пластыри не налепишь? — Чё? — Пластыри на мизинцы, говорю. Так же легче будет, нет? Томура зло косится на него, но снова опускает джойстик, пятясь на ладони. — Курогири, — говорит он после недолгой паузы, — принеси пластыри. Чудо-человек кивает, и Изуку кажется, что он выглядит очень воодушевлённым. Скоро он приносит несколько пластырей протягивая их Голубке. — Дай я, — вызывается он от нечего делать, — тебе сложно будет. Томура ворча передаёт ему пластыри и протягивает руки с кислым выражением лица, хотя Изуку понимает это отвращение к касаниям, поэтому и старается быть осторожнее и не касаться его напрямую, несмотря на перчатки. Он быстро приклеивает пластыри на его мизинцы и Томура ещё с минуту просверливает собственные ладони взглядом, прежде чем осторожно взять джойстик всеми пальцами. Он выглядит очень облегчённым, когда с джойстиком ничего не случается — интересно,что могло случиться? — а глаза Курогири прищурены в радостной улыбке. — Как я сам до этого не догадался, бля, я такой тупой… — протягивает Голубка, ударяя себя по лбу. — Не боись, — успокаивает его Изуку, — я тоже довольно глупый. ___ Изуку сопровождают из этого странного места с несколькими пакетами разнообразной еды. Он невероятно благодарен, но всё же… Что это, блять, было?