Падение начинается не с крыльев

Март пришёл в Анджелфолл не сразу. Снег оседал у южных стен, обнажая мокрую чёрную землю. Небо над пустошами выцветало из свинцового в бледно-голубое. Птицы вернулись раньше, чем Лэйн их заметила: однажды утром она просто услышала их за приоткрытым окном — и поняла, что зима осталась позади. Поместье сопротивлялось дольше. Стены держали холод, камины топили по необходимости, а не ради уюта. В саду пробивались первые бледные побеги — хрупкие, неуверенные, будто сами сомневались, стоит ли рисковать. С горгулий на кровле капало. И Лэйн стала другой. Она замечала это по мелочам. По тому, как задерживалась у зеркала — не из тщеславия, а словно спрашивала у отражения разрешения на что-то. По тому, как перестала бояться пустых вечерних коридоров и вместо страха начала ждать в них одного определённого звука — тяжёлых, медленных шагов. Борис это видел. И перестал сдерживаться.

━━━━━━━━━━ ❦ ━━━━━━━━━━

После той ночи что-то изменилось — не в нем, а в том, как он смотрел на нее. Борис ничего не говорил. Проходя мимо столовой, встречался с ней взглядом через приоткрытую дверь и вел себя в точности как всегда. Именно это молчание — без объяснений, без признаний — было страшнее всего. Он просто знал, что теперь может не сдерживаться. И она это знала тоже. На следующий день Борис появился в библиотеке раньше обычного. Лэйн стояла на лестнице у высоких полок, тянулась за томом французской грамматики. . Шаги его она услышала ещё в коридоре, но не обернулась — продолжала водить пальцами по корешкам, притворяясь, что не замечает. Притворяться она умела: этому научил отец, а пансион закрепил науку. Борис скрываться не стал. Подошёл сзади и положил ладони на поручни стремянки по обе стороны от неё — так что Лэйн оказалась заперта между его руками и полкой. Губы его коснулись её шеи чуть ниже затылка. Медленно. Так касаются того, что уже считают своим. Лэйн вцепилась в корешок книги, которую так и не сняла с полки. — Доброе утро, мисс Браун, — выдохнул он ей в самое ухо. — Доброе утро, милорд. — Ты все еще называешь меня «милорд». После всего. — Так положено. — Положено, — повторил он с каким-то удовольствием. — Ты очень дисциплинированная, Лэйн. — Я стараюсь. Руки его не двигались. Лэйн слышала его дыхание — ровное, неспешное. Он никогда не торопился: умел ждать с тем спокойствием, за которым стоит уверенность, что рано или поздно к нему сделают шаг навстречу. И она его сделала. — Сегодня вечером ты придёшь в библиотеку. — Девочки... — Лягут в восемь. Донован проследит. Борис помедлил несколько секунд — Лэйн так и не поняла, галантность это была или холодный расчёт, — потом оттолкнулся от поручней и забрал у неё из рук книгу, которую она так и не раскрыла. — Я жду тебя в девять. Он ушёл, а Лэйн ещё долго стояла на ступени стремянки, глядя в полку перед собой. Потом тихо спустилась. Отнесла книгу к столу, раскрыла на нужной странице — и просидела над ней целый час, хотя буквы расплывались и не складывались в слова. Думала она не о том, идти или нет. А о том, что уже всё решила, и пыталась понять, когда именно это случилось: в ту ночь, когда постучала в его дверь, или раньше — ещё в карете, ещё в тот первый вечер в кабинете, когда он смотрел на неё так, будто заранее знал, чем всё закончится. Отец говорил: падение начинается не с поступка, а с первого шага навстречу. Она сделала этот шаг давно. Вечером она пришла в библиотеку в девять. Камин горел. На столике у окна стояли два бокала и открытая бутылка бургундского. Борис ждал, облокотившись на подоконник. Когда она вошла, обернулся — медленно, без спешки. Говорили они долго — о книгах, о Лондоне, о его поездках на юг. Борис умел слушать так, что собеседнику начинало казаться, будто он говорит что-то важное. Вино согревало. Огонь потрескивал в камине, бросая тёплые отсветы на корешки книг. В какой-то момент он пересел к ней на диван. — О чём ты думаешь? — спросил он. — О том, что мне следовало уйти час назад. — Но ты не ушла. — Нет. — Почему? Огонь бросал на его лицо подвижные тени, и голубые глаза в этом свете казались почти чёрными. — Не знаю, — ответила она честно. Борис убрал с её лица выбившуюся прядь. Пальцы задержались у виска. — Ты знаешь. Он наклонился — без вопроса, без промедления. Просто поцелуй: глубокий, тёмный, тихий. И пальцы её нашли его рукав раньше, чем она успела о чём-нибудь подумать. Позже Лэйн не сумела бы восстановить последовательность — остались только ощущения. Тепло его рук. Жёсткая прохлада кожаного дивана под лопатками. Запах кедра и табака, смешавшийся с вином. Пламя свечи, которое он погасил двумя пальцами, обронив комнату в темноту. И его голос у самого её уха, снова и снова произносящий её имя. — Ты дрожишь. — Знаю. — Не бойся. — Я не боюсь. — Это было правдой. — Это не страх. Он приподнялся, посмотрел на неё. — Тогда что? Она не ответила. Только притянула его к себе.

━━━━━━━━━━ ❦ ━━━━━━━━━━

Прислуга заметила — раньше, чем что-либо успело обрести имя. Кухарка, миссис Пэттон, смотрела на Лэйн тем особым взглядом, каким пожилые женщины провожают молодых, совершивших глупость, — без злобы, но и без надежды. Молоденькая горничная однажды хихикнула в коридоре и тут же осеклась. Но гувернантка услышала. Лэйн делала вид, что ничего не замечает. Борис между тем и не думал прятаться. Сталкиваясь с ней в коридоре, он касался её руки — мимоходом, вскользь, как трогают то, что уже считают своим. Однажды сам принёс в библиотеку чашку чая и поставил тихо, чтобы не мешать её работе. Прислуга всё видела. Донован не видела ничего — или искусно делала вид. Лэйн прекрасно знала, как это выглядит со стороны. Знала, что гувернантки не задерживаются в домах, где позволяют себе лишнее; что репутация — единственное её достояние; что джентльмен его круга никогда не станет искать союза с леди столь скромного происхождения. Всё это она знала. Всё это перебирала по утрам, разглядывая своё лицо в зеркале. А по ночам думала о другом. Разговор случился внезапно. Лэйн спускалась из классной со стопкой тетрадей, когда Донован вышла ей навстречу из боковой двери — слишком точно, чтобы это вышло случайно. — Мисс Браун. У вас найдётся немного времени? — Конечно, мисс Росс. Донован остановилась посреди коридора — не у стены, не у окна, а именно посреди, чтобы отступить было некуда ни той ни другой. Смотрела на Лэйн без всякого выражения и только сцепила руки перед собой чуть крепче обычного. — Я хочу сказать вам кое-что. Не из злого умысла. — Слушаю. — Я знаю милорда с самых юных его лет. Знаю его характер. Людей его круга. — Она чуть опустила взгляд. — У людей его положения есть определённый порядок. Женщины, с которыми они проводят время, и женщины, которых они вводят в общество, — это разные женщины, мисс Браун. Разные судьбы. Те, кто путал одно с другим, не выигрывали от этого никогда. Что-то сжалось у Лэйн в груди. — Благодарю за беспокойство. — Это не беспокойство. Это факт. Вы умная девушка — вы и сами это знаете. — Я знаю своё место. — Если бы знали — мы бы сейчас не говорили. — Донован посмотрела на неё прямо. — Люди его круга не берут в жёны гувернанток. Это не осуждение. Это порядок вещей. Чем дольше вы позволяете себе о нём забывать, тем больнее будет напоминание. Лэйн не ответила. — Не позволяйте ему сделать из вас ещё одну историю, которую в этом доме предпочитают не вспоминать. Донован ушла — бесшумно, как умела одна она. Лэйн осталась стоять со стопкой тетрадей под мышкой и смотрела ей вслед. Еще одну историю. Эти слова она уже слышала раньше — в другом доме, другими словами. Отец умел говорить о чужих грехах с тем же спокойным лицом, с каким читал проповеди. «Такие женщины всегда находят своё наказание», — повторял он, не глядя на дочь. Тогда Лэйн думала, что он прав. Теперь думала иначе. Или хотя бы старалась думать иначе. Это было не одно и то же.

━━━━━━━━━━ ❦ ━━━━━━━━━━

Месяц прошёл почти незаметно. Лэйн перестала считать дни — просто жила тем, что было: уроки, коридоры, его шаги по вечерам. Рассудок ещё выставлял свои доводы, она их выслушивала и откладывала в сторону. Это тоже было своего рода решением. Апрель принёс оттепель — и Яна. Борис к тому времени уже пять дней как уехал по делам в Лондон. Донован сообщила об этом коротко, будто о погоде. С мистером Редемптоном они разминулись. Ян, разумеется, отыскался в библиотеке. Он стоял у высоких полок и изучал корешки, когда вошла Лэйн. — Мисс Браун. Судя по тишине в доме, Борис уехал. — Лондон. Пять дней назад. — Мы разминулись. — Он обернулся. Апрельский свет лёг на его лицо так, что шрам на щеке проступил резче обычного. — Вы хорошо выглядите. — Спасибо. Присаживайтесь. Говорили о пустяках — о весне, о дорогах, о лондонском сезоне. Ян спрашивал о девочках, Лэйн отвечала. Потом он снял с полки книгу — того же Спинозу, что и в прошлые приезды, — и, не глядя на неё, обронил: — Вы читали когда-нибудь о ловушках для птиц? Лэйн опустила перо. — Это вопрос или начало разговора? — Наблюдение. — Ян перевернул страницу без всякой цели. — Не все ловушки выглядят как ловушки. Некоторые выглядят как тёплое место. Еда. Безопасность. — Продолжайте. — Птица влетает добровольно. Снаружи холоднее, а внутри есть то, чего ей не хватало. И она выбирает тепло. — И что потом? Он закрыл книгу. — Потом дверца захлопывается. Птица этого не слышит — внутри ведь тепло. До тех пор, пока не становится слишком поздно улететь. Свет дрожал на страницах раскрытой книги. Ни Лэйн, ни Ян не торопились заговорить снова. — Вы говорите о чём-то конкретном, мистер Редемптон? — О ловушках для птиц. Он снова раскрыл Спинозу. Разговор был окончен. Лэйн смотрела на него — на спокойный профиль, на шрам. Он предупреждал её, без поучений и без прямых слов. Она это ценила. И всё равно пропускала мимо ушей. Потому что внутри было тепло. Но что-то в его голосе зацепило. Лэйн возвращалась к этому разговору весь вечер — не к самой метафоре, а к тому, как он произнёс «слишком поздно». Не как предположение. Как факт, который уже случился. Уходя, Ян задержался в дверях. Не обернулся — лишь обронил, негромко, куда-то в сторону: — Если вам когда-нибудь понадобится помощь, мисс Браун. Любая. — Он на миг запнулся, словно проверяя, стоит ли продолжать. — Вы знаете, где меня найти. Дверь затворилась.

━━━━━━━━━━ ❦ ━━━━━━━━━━

Близнецы снова стали теми, кем были в первый день. Будто промежутка между «тогда» и «сейчас» и не было вовсе. Переглядывание. Тот быстрый, почти неуловимый обмен взглядами, в котором умещалось больше, чем в любых словах. Лэйн помнила его с первых дней; потом он почти исчез — и вот вернулся. А с ним вернулась и прежняя жуткая синхронность. — Переведите первое предложение, — велела Лэйн посреди урока латыни. — «Надежда живёт дольше, чем разум позволяет», — ответили обе. Одновременно. Без единого сбоя. Лэйн посмотрела на них. Одинаковые лица с одинаково опущенными уголками губ. — Хорошо, — ровным голосом отозвалась Лэйн и продолжила урок. А ведь ещё недавно Эстер сидела рядом с ней на террасе, прижавшись плечом. Называла её «мисс Лэйн» — с тем придыханием, с каким говорят о людях, которые стали для тебя больше, чем их должность. Смотрела на неё потемневшими глазами и просила: «Не уходите. Пожалуйста». Теперь Эстер смотрела иначе — не враждебно, но отстранённо. Как смотрят на человека, которого ещё уважают, но уже не считают своим. Лэйн попробовала поговорить с ней наедине — поймала после урока, пока Аделаида вышла за тетрадью. — Солнышко. Всё в порядке? Эстер вскинула на неё быстрый взгляд. Что-то мелькнуло в её глазах — и тут же погасло. — Да, мисс Браун. Всё хорошо. «Мисс Браун». Не «мисс Лэйн». В коридоре послышались шаги. Вернулась Аделаида, встала рядом с сестрой. — Мы можем идти? — Да. Они ушли. Эстер не обернулась.

━━━━━━━━━━ ❦ ━━━━━━━━━━

Аделаида пришла к сестре поздно ночью. Постучала — тихо. Не как обычно: прежде она либо не стучала вовсе, либо колотила в дверь с раздражением, с уверенностью в своём праве войти. Сейчас вышло иначе. Так стучат, когда заранее смирились, что не пустят. Эстер открыла дверь и не сразу заговорила, разглядывая сестру. Аделаида стояла в одной ночной сорочке, без свечи — шла в темноте. Плечи чуть опущены. Лицо такое, каким Эстер не видела его давно. — Можно? Эстер отступила в сторону. В комнате горела одна-единственная свеча на подоконнике. Аделаида вошла, прикрыла за собой дверь, огляделась — убедилась, что никто не слышит. Потом посмотрела на сестру. — Я не умею просить прощения. — Слова давались Аделаиде с явным трудом. — Ты знаешь. — Знаю. — Но я пришла. — Она посмотрела на сестру. Эстер стояла у кровати, прижав руки к бокам. Синяки на запястьях почти сошли — желтоватые пятна, едва заметные в свечном свете. Аделаида скользнула по ним взглядом — быстро, но Эстер уловила это. — Я злилась на тебя, — продолжила Аделаида, не отводя глаз. — Не за то, что ты сделала. А за то, что ты умеешь быть доброй, я — нет. Это несправедливо. Что тебе прощать легко, а мне это даётся будто против самой природы. — Аделаида... — Дай мне договорить. Она подошла к кровати. Не спросила — просто села рядом, как садилась всегда, с самого детства, с тех времён, когда они делили не только комнату, но и всё остальное. Взяла руку сестры обеими ладонями, обхватив запястье. — Нам нужно снова быть одним. Эстер не ответила. — Эстер. Посмотри на меня. Та подняла взгляд. — Когда мы вместе — я не такая. — Голос стал тише, почти просящим. — Ты сама знаешь. Когда ты рядом, я... лучше. А без тебя становлюсь вот такой. — Она мотнула головой, не объясняя. — Такой, которой ты сейчас боишься. — Я не боюсь. — Боишься. И правильно делаешь. — Аделаида сжала её запястье чуть крепче. — Поэтому будь рядом. Это единственное, что помогает. Эстер смотрела на неё дольше, чем нужно для простого «да». Она искала в лице сестры то, что всегда появлялось после её вспышек: настоящее. Что-то, что не игра и не расчёт. Нашла — или решила, что нашла. — Обещаю. Аделаида выдохнула. Плечи опустились — разом, как будто что-то отпустили. На секунду она сделалась просто усталым ребёнком. Потом выпрямилась. Встала. Руку отпустила не сразу — пальцы разжались медленно. — Теперь мы одно. Как раньше. Ушла — тихо, не оглядываясь. Эстер ещё долго сидела, глядя на закрытую дверь. Потом опустила взгляд на запястье — туда, где только что лежали пальцы сестры. Она скажет себе, что это было настоящее. Что Аделаида пришла в темноте, без свечи, — и это что-то да значит. Скажет себе так — и почти поверит. Потому что всегда так делала. Потому что в этом и была её роль с самого начала — с той минуты, как они появились на свет. И Аделаида родилась первой.

━━━━━━━━━━ ❦ ━━━━━━━━━━

Намек прозвучал за обедом — три дня спустя. Близнецы ели молча. Лэйн листала книгу за тем же столом. Свет из высокого окна ложился на скатерть неровными полосами. — Мисс Браун, — обронила Аделаида светским тоном, не поднимая глаз от тарелки, — вы не замечаете ничего странного в западном крыле? — Нет. С чего ты спрашиваешь? — Говорят, там кто-то живёт. — В западном крыле живёт милорд. Туда не ходят без разрешения. — Мы видели, — добавила Эстер. Голос тихий. — Сами. — Что именно? Обе подняли головы. Одновременно. — Донован, — не повышая голоса, ответила Аделаида. — Мы видели, как она носит туда еду. Каждый день. Поднос под белой салфеткой. Входит — а выходит уже с пустым. В комнату рядом с его спальней. Ту, что всегда заперта. — Вы что-то путаете. — Нет. Три раза. В разные дни. Лэйн отложила книгу. Лица у обеих были закрытые, непроницаемые — без обычного хитрого блеска, просто ровные. — Ладно. Предположим, это правда. И что? Аделаида бросила на сестру один быстрый взгляд. Потом снова повернулась к Лэйн. — Там есть стена. У камина. С резными панелями. И в ней механизм — углубление в резьбе, правее, чем вы искали в прошлый раз. Только не давить надо, а повернуть. Лэйн замерла. — Откуда ты знаешь, что я там была? — В этом доме ничто не происходит незаметно. — Аделаида снова опустила взгляд в тарелку. — Идти лучше ночью. Когда все спят. Обе вернулись к еде. Разговор оборвался — внезапно, будто кто-то передал записку и теперь ждёт, прочтут её или нет. Лэйн не произнесла ни слова — только смотрела на две склонённые рыжие головы. Аделаида лгала часто. Но в том, что она сказала сейчас, не было того привкуса игры, той острой интонации, которую Лэйн научилась распознавать как опасность. Просто сведения. Без всякого удовольствия. И всё это совпадало с тем, что гувернантка уже слышала за деревянной панелью. Вибрация. Дыхание. Царапанье ногтей. Там кто-то был — живой. Лэйн смотрела на девочек и думала. Она знала, как Аделаида умеет пользоваться людьми — как рычагами, как инструментами; знала, что за каждым её шагом стоит расчёт. Но что-то не сходилось. Будь это ловушкой — зачем тогда Эстер? Она врать не умела: Лэйн поняла это с первого дня. Девочка могла прятать правду, но ложь ей не давалась — лицо выдавало. А сейчас Эстер смотрела в тарелку с тем выражением, с каким боятся, что собеседник передумает. Не торжество — страх. Это решило всё.

━━━━━━━━━━ ❦ ━━━━━━━━━━

В тот же час в маленькой комнате для прислуги горела свеча. Донован сидела у стола с давно остывшим чаем. Анна — напротив, в белой сорочке с наброшенным поверх халатом; распущенные волосы она небрежно убрала за плечо. Гостья приехала три дня назад под предлогом, которому экономка не верила и о котором не спрашивала. — Дети сказали ей сегодня, — обронила Донован. Анна смотрела на огонёк свечи. — Значит, пойдёт. — Вероятно. Ответа Анна ждать не стала. На столе, рядом с остывшим чаем, лежала пара перчаток — дорожных, замшевых, приготовленных явно с вечера. Анна взяла одну, разгладила по шву — неспешно. — Дети становятся опасными. Никто их не просил. — Я ими воспользовалась. Анна посмотрела на тётку долгим взглядом. — Это правильно? — Это необходимо. Донован поставила чашку. Помолчала. Потом добавила — тише, уже не Анне, скорее себе: — Я думала, что привыкну. К этому слову. — Она не объяснила, к какому. — Не привыкла. Анна встала к окну. Статуи ангелов стояли в лунном свете. — Борис вернется через три дня. — Знаю. — Он вернется — и увидит. — Да. — И тогда решит. Донован не ответила. Это и не требовало ответа: обе знали, как Борис принимает решения — без спешки, без объявлений. Просто в какой-то момент что-то менялось. Человек исчезал. Или уезжал. Или вдруг оказывалось, что его здесь никогда и не было. Не отрываясь от тёмного окна, Анна заговорила снова. — Он ещё ничего не сказал. — Нет. — Значит, пока не решил. — Или уже решил, но не счёл нужным объяснять. — Донован взяла чашку, поставила обратно. — Со мной он не всегда советуется. Анна повертела перчатку в руках. — Что ты будешь делать, если он скажет — убрать её? Донован ответила не сразу. — То, что скажет. Анна кивнула. Ответ был известен заранее, но его нужно было услышать вслух. Обе смотрели в ночной сад.

━━━━━━━━━━ ❦ ━━━━━━━━━━

Поздней ночью Лэйн лежала с открытыми глазами. Звуки за стеной. Поднос под белой салфеткой. Углубление в резьбе. Не давить, а повернуть. Кэтрин Спенсер писала: «Девочки знают всё». Раньше это казалось страхом — голосом одинокой женщины в чужом доме, что вот-вот начнёт казаться живым. Теперь — нет. Девочки и впрямь знали. Слышали шаги в коридорах. Видели то, что видели. И молчали — потому что в этом доме молчание было единственной защитой. До сих пор. Лэйн встала. Анджелфолл по ночам жил иначе — дом дышал, поскрипывал, шевелился. За эти месяцы Лэйн выучила его ночной язык: скрип балок отличала от шагов, ветер в трубах — от голоса. Она шла быстро, держась ближе к стене. В западном крыле коридор уходил вперёд под приглушёнными лампами. Портреты на стенах. Тяжёлые рамы. Суровые лица. Она остановилась у знакомого портрета — женщина в белом платье. Астрея. «Умерла от лихорадки». Лэйн смотрела на портрет. Тонкие черты. Голубые глаза. Двадцать лет — если верить тому, что говорили. Художник написал её улыбающейся, но улыбка выходила неправильной: слишком спокойной для молодой женщины — такой спокойной, какой выучиваются только после долгого страха, когда остаётся одно: держать лицо в нужном положении. Лэйн двинулась дальше. Дверь в комнату Астреи. Ручка повернулась легко. Внутри всё было как в прошлый раз. Белые простыни на мебели. Запах пыли и старых духов — тех, что давно сделались частью здешнего воздуха. Лунный свет сквозь пыльные стёкла. Лэйн постояла у входа. Прислушалась. Где-то далеко, за стенами, мерно капала вода. Больше — ни звука. Она подошла к стене у камина. Тёмные резные панели. Золочёная рама зеркала — единственное, что здесь не накрыли простынёй. Раньше Лэйн об этом не задумывалась. Теперь подумала: может быть, зеркало должно было смотреть. Должно было видеть. Пальцы по резьбе. Правее — там, где в прошлый раз нашла углубление. Нашла снова. Не надавила — повернула. Внутри дерева глухо щёлкнуло. Потом тихо скрипнули петли. Панель сдвинулась. Из проёма пахнуло человеком — живым: тем особым духом тесного, замкнутого пространства, где долго кто-то жил. Лэйн толкнула панель шире. Комната была маленькой. Низкий потолок. Окно высоко в стене — заколоченное досками, и сквозь щели сочился лунный свет. На полу у кровати горела масляная лампа, зажжённая совсем недавно: фитиль ровный. Из мебели — кровать с железной рамой. Матрас, подушка, грубое одеяло. Стул. В углу — нужник под крышкой. На кровати, прижавшись к стене, сидела женщина. Неподвижная. Она смотрела на Лэйн широко раскрытыми глазами — не на лицо даже, а сквозь, туда, где что-то должно было вот-вот развеяться, как уже бывало не раз. Потом грудь её резко поднялась, и руки на одеяле сжались в кулаки. Молодая — или когда-то бывшая молодой. Лицо истончилось, кожа на скулах натянулась, под глазами залегли тени такой глубины, что казались частью самого лица. Щёки запали. Руки прозрачные, в синеватых жилках — руки человека, что давно не видел солнца. Волосы — длинные, рассыпанные по плечам — были белыми. Не седыми, не пепельными. Именно белыми, серебристо-белыми, как луна в ясную ночь. Тот оттенок, что приходит не от возраста, а от чего-то совсем другого. Глаза голубые. Прозрачные, с той холодной чистотой, которую Лэйн видела каждый день. Это были глаза Бориса. — Ты... — начала женщина. Голос хриплый, надтреснутый. — Ты настоящая? — Да. — Я видела людей. Иногда. Думала — настоящие. А они исчезали. — Она не отводила взгляда. — Ты не исчезнешь? — Нет. Женщина чуть расслабила плечи. — Помоги мне. Пожалуйста. Помоги мне выйти отсюда. Лэйн шагнула вперёд. Опустилась на колени, чтобы оказаться с ней на одном уровне. — Как тебя зовут? Женщина долго смотрела на неё. — Ты знаешь, как меня зовут. — Астрея. Слёзы покатились по её щекам — беззвучные, медленные. Так плачут те, кто давно разучился верить, что их кто-то услышит. — Столько лет никто не приходил. — Голос её ломался. — Я думала, что меня больше нет. Тонкая рука с обломанными, неровными ногтями потянулась к Лэйн. Лэйн взяла её. Кожа была как бумага. — Я помогу тебе. Обещаю. Рука дёрнулась, вцепилась в ладонь Лэйн крепче, чем нужно. — Он не позволит. Он говорил — я согрешила. Что опозорила. Что... — слова сорвались, она замотала головой, резко, почти судорожно. — Но это неправда. Я любила Константина. Он любил меня. Это было настоящее, понимаешь? Голос её пошёл трещинами. — Борис не смотрел на меня как брат. Никогда. Я знала. Боялась называть это, но знала. Он не хотел, чтобы кто-то другой... — она осеклась. Сглотнула. Попробовала снова. — Когда Константин... когда он узнал... — пальцы на руке Лэйн затряслись. — Он сказал, что защищает меня. Что снаружи хуже. Что я ничего не понимаю. Она издала короткий, страшный звук — совсем не похожий на смех. — Я верила. Долго верила. Потом перестала. Потом было уже... Лэйн не двигалась. — Ты уйдёшь. Я найду способ. — Будь осторожна. — Астрея оглянулась — быстро, на закрытую панель, как оглядываются те, кто делает это уже не думая. — Экономка. Она всегда... она всё знает. Пальцы её разжались — и снова сжались. — И Анна. — Голос изменился — упал, стал плоским. — Мы дружили. Я думала... — Астрея осеклась на середине слова и долго не могла продолжить. — Она пришла. Вошла вот так — прямо, не оглядываясь, будто имела на это право. Села. И сказала, что я сама виновата. Что опозорила. Что такие... такие, как я... — горло у неё перехватило. Она дёрнула рукой к лицу, стиснула пальцы у рта. — Она любила его. Всегда. А я занимала место, которое она считала своим. И снова — Анна. Спину обдало холодом. Лэйн держала её руку и думала: Анна, что приходила в дом с видом хозяйки. Анна, что знала про поднос с едой. Анна, что приехала три дня назад и всё не уезжает — чего-то ждёт. — Я помогу, — повторила Лэйн. — Я... За спиной что-то переменилось — движение воздуха; тело почуяло раньше разума. Она начала оборачиваться. Удар пришёлся в основание черепа — точный, тяжёлый, умелый. Не в ярости. Намеренно. Секунда — и темнота пошла волнами. Ещё секунда — и рука Астреи выскользнула из её пальцев. Пол ударил раньше, чем Лэйн успела выставить ладони. Последнее, что она увидела, — Астрея над ней. Белые волосы завесой. Голубые глаза, распахнутые во всю ширь. Рот, открытый для крика — беззвучного. А потом наступила темнота — без дна и без края.

━━━━━━━━━━ ❦ ━━━━━━━━━━

В окнах поместья не было огня. Только в западном крыле — одно высокое окно, заколоченное досками. Из щелей пробивался слабый масляный свет. Едва заметный. Последний признак жизни там, где жизни давно уже быть не должно.