Падение начинается не с крыльев

Февраль принес в Анджелфолл метели и порывистые ветра, завывавшие в трубах по ночам, как раненые звери. Тем не менее, в атмосфере ощущались едва уловимые перемены, подобные первым трещинам, бегущим по весеннему льду. Дом, казалось, выдыхал после долгого оцепенения. Солнечный свет теперь дольше задерживался в окнах. Прислуга двигалась увереннее, без прежней пугливой оглядки. Камины разжигали раньше. Даже запах в коридорах переменился: на смену затхлости и вековой пыли пришёл аромат еловых поленьев и тёплого воска. Лэйн чувствовала эти перемены кожей. По утрам она больше не просыпалась с ощущением, что дом наваливается ей на грудь. И Донован перестала казаться зловещей тенью — теперь это была просто строгая экономка из тех, что держат дом железной рукой, не допуская ни лени, ни сочувствия. Привычный, понятный тип. А больше всех переменился сам Борис. Он больше не запирался в кабинете на целые дни. По вечерам спускался в библиотеку, где Лэйн разбирала книги для уроков, садился в глубокое кожаное кресло у камина — то самое, где потрескивающий огонь дробил по стенам тени, обращая их в живых существ, — раскрывал том (философию Канта, историю Гиббона, а то и поэзию Байрона) и читал вслух. Голос его лился низко, без напряжения, обволакивал. Лэйн делала вид, что поглощена своими книгами, но строчки расплывались у неё перед глазами. Она ловила сами интонации — то, как он на миг прерывался между строками, как переворачивал страницу с едва слышным шелестом, как менялся его голос на трудных местах. Иногда он поднимал глаза и заставал её на том, что она смотрит не в книгу, а на него. Тогда он улыбался — не той учтивой маской, какую надевал перед гостями, а иначе: что-то тёплое проступало в уголках его рта и в голубых глазах. — О чем задумались, мисс Браун? Она отводила взгляд, чувствуя, как жар заливает щёки. — Ни о чем. Просто слушала. — Ложь, — говорил он мягко, закрывая книгу. — Но я не стану настаивать. У каждого должны быть свои тайны. Он поднимался, подходил к полкам, делал вид, что ищет что-то. А потом оказывался рядом — так близко, что Лэйн чувствовала тепло его тела и запах одеколона: терпкое, с нотами кедра и табака. Однажды вечером, когда она тянулась за книгой на верхней полке, его ладонь накрыла её руку прямо на корешке. Пальцы были тёплыми, сильными. Он снял том с полки, но не отступил — стоял так близко, что Лэйн слышала за спиной его дыхание. — Вам нужна эта? Слова прозвучали у самого её уха. Дыхание тронуло кожу, и по спине пробежала дрожь. Лэйн не могла пошевелиться. И не хотела. — Да. — Тогда возьмите. Он протянул ей книгу, и пальцы его словно случайно скользнули по её запястью. Но у Бориса не бывало случайностей. Каждое прикосновение, каждый взгляд были выверены — Лэйн понимала это и всё равно не могла отступить. Когда она обернулась, он уже сидел в своём кресле и раскрывал книгу, будто ничего и не было. Только в уголке его рта пряталась тень улыбки.

━━━━━━━━━━ ❦ ━━━━━━━━━━

Прогулки начались в один из тех редких февральских дней, когда солнце пробивалось сквозь тучи. Лэйн вышла с девочками в сад на урок естествознания — они должны были зарисовать зимние деревья, разобраться, как меняется на морозе кора. Аделаида и Эстер стояли у террасы, кутаясь в тёплые пальто, когда на крыльце появился Борис. Одет он был не по-домашнему: длинное чёрное пальто с меховым воротником, высокие сапоги, в руке — трость с серебряным набалдашником, которую он носил скорее как украшение, чем по нужде. — Мисс Браун, — окликнул он, спускаясь по ступеням. — Позвольте составить вам компанию. Девочки могут позаниматься с Донован. Это не было просьбой. Донован возникла в дверном проёме — бесшумно, как всегда. Лэйн кивнула Эстер и Аделаиде, и девочки молча двинулись за экономкой в дом. На пороге Эстер обернулась, бросила на Лэйн быстрый, встревоженный взгляд — но дверь за ней уже затворилась. Борис протянул Лэйн руку. — Покажу вам окрестности. Есть места, которые стоит увидеть при дневном свете. Они шли по тропе, которая огибала поместье и уходила в сторону леса. Снег похрустывал под ногами — звук чистый, звонкий, разносящийся в морозном воздухе. Небо стояло бледное, почти белое, но сквозь облака косыми лучами пробивалось солнце, и снег вспыхивал россыпью бриллиантов. Деревья стояли голые; чёрные ветви тянулись вверх, переплетались, вычерчивая на небе ажурные узоры. Вороны сидели на верхушках безмолвными стражами. Изредка одна вскрикивала — резко, пронзительно, — и остальные отзывались нестройным хором. — Вы любите эти края? — не выдержала наконец Лэйн: идти рядом и молчать делалось всё неуютнее. — Люблю — не то слово, — Борис посмотрел на горизонт, где лес сливался с небом. — Север не дарит любви. Он требует уважения. Смирения. Тех, кто пытается его сломить, ломает сам. А тех, кто принимает его таким, какой он есть... — Взгляд его задержался на дальней кромке леса. — ...врастаешь в эту землю. Становятся ее частью. — Это про вас? — Возможно. Мои корни здесь. Отец искренне гордился своим положением и поместьем. Мать же, напротив, презирала Анджелфолл, считая его своей ссылкой на край земли. Умерла, так и не простив ему этого. Он остановился у самой опушки. Меж деревьев виднелся старый каменный мост, переброшенный через замёрзший ручей; камень почернел от времени, оброс мхом и лишайником. — Астрея любила это место, — Голос его понизился, потеплел. — Приходила сюда каждый день. Даже зимой. Говорила, что здесь можно услышать свои мысли. Что тишина не давит, а освобождает. Лэйн замерла. Он впервые заговорил об Астрее сам, без её расспросов. Имя сестры он выговаривал бережно — будто боялся, что оно разобьётся, если произнести его слишком громко. — Вы очень любили ее. — Да, — он отвернулся, глядя на мост. — Слишком. Отец говорил, что я её балую. Что сестра не должна быть ближе долга и чести. Но я не мог иначе. Она была… — Он запнулся, подбирая слова. — …единственным светом в этом доме. Они стояли у моста, и Лэйн не решалась заговорить: чутьё подсказывало, что стоит надавить с расспросами — и Борис закроется, отступит за свою маску. Потом Борис взял её руку — пусть и в перчатке, прикосновение всё равно обожгло — и повёл обратно к дому. — Холодает. Вам нужно согреться.

━━━━━━━━━━ ❦ ━━━━━━━━━━

Подозрения, что когда-то терзали Лэйн, мало-помалу отступили. Рассказы старого садовника Макбрайда казались теперь болтовнёй старика, который слишком долго прожил один и начал видеть заговоры там, где были обычные человеческие трагедии. А письма Кэтрин Спенсер — плодом больного воображения женщины, не совладавшей с нервами в суровой северной глуши. Борис не был чудовищем. Он был человеком, которого подкосила утрата, способная сломить кого угодно. И Лэйн позволила себе в это поверить. Влюблённость подкрадывалась медленно, почти незаметно. Сначала Лэйн просто слушала его голос дольше необходимого. Потом начала ловить себя на мыслях о нём посреди дня — на уроках, за обедом, в зазоре между строчками книги. А однажды поняла, что он приходит к ней даже во сне. Это пугало её — и это же было приятно. И остановить это она уже не могла. Однажды вечером он поцеловал её в библиотеке. Лэйн стояла у окна и смотрела в сад, где падал снег. Крупные хлопья кружились в свете фонарей, превращая мир за стеклом в подобие снежного шара. Она услышала за спиной шаги, но не обернулась — знала, что это он. — Лэйн. Она повернулась. Борис стоял совсем близко — так близко, что она различала золотистые искры в его голубых глазах. Рука его поднялась, коснулась её щеки — пальцы длинные, изящные; руки человека, не знавшего тяжёлой работы. — Скажи слово, — прошептал он, — и я отступлю. Мы забудем, что это было. Но Лэйн не произнесла ни слова. Он поцеловал её — не так, как тогда в карете, жадно и требовательно. Этот поцелуй был другим: медленным, исследующим, будто он хотел запомнить вкус её губ, форму рта, каждый её вздох. И Лэйн почувствовала, как тает последний голос рассудка, твердивший, что всё это неправильно. Когда они оторвались друг от друга, он прижался лбом к её лбу. Дыхание их смешалось. — Ты меняешь всё, — выдохнул он. — Всё, что я знал. Всё, во что верил. — Это хорошо или плохо? — Не знаю. Но я не могу остановиться. Даже если попытаюсь.

━━━━━━━━━━ ❦ ━━━━━━━━━━

Борис начал доверять ей девочек. Формально они и так всегда были на её попечении. Но теперь он не требовал вечерних проверок тетрадей, не вызывал близнецов в кабинет для отчёта об успехах. И Донован больше не застывала в дверях классной, надзирая за ходом урока. Казалось, он выпустил из рук вожжи. Передал их Лэйн. — Вы лучше знаете, что им нужно, — сказал он однажды, когда она осторожно спросила, не хочет ли он взглянуть на работы девочек. — Я доверяю вашему суждению. Эти слова согрели её сильнее любого камина. Лэйн чувствовала, что наконец-то становится частью этого дома. Не просто наёмной гувернанткой, которую терпят из милости, а кем-то большим. Почти семьёй. Но иллюзия разбилась в один миг. Урок латыни в тот день не задался с самого начала — и дальше становился только хуже. Аделаида сидела за партой, уставившись в окно. Книга перед ней так и лежала закрытой. Когда Лэйн попросила открыть учебник на нужной странице, девочка даже не шевельнулась. — Аделаида, — Лэйн постаралась говорить мягко, — мы изучаем третье склонение. Открой, пожалуйста, страницу двадцать семь. Девочка не отозвалась и не шелохнулась — только смотрела в стылое окно, на чёрные ветви за стеклом. — Аделаида. — Зачем? — Голос ребёнка прозвучал ровно, без эмоций. — Зачем мне учить мёртвый язык? Кому он нужен? — Латынь — основа образования. Она... — Основа образования, — передразнила Аделаида, наконец поворачивая голову. Лицо ее было бледным, в глазах горело что-то злое. — Для чего? Чтобы мы стали хорошими девочками? Образованными леди? Выгодно вышли замуж? — Аделаида, я не понимаю... — Вы ничего не понимаете! — Девочка резко поднялась, стул с грохотом упал назад. — Ничего! Вы думаете, что все изменилось? Что теперь вы здесь главная? Что он слушает вас? Лэйн отступила на шаг, ошеломлённая этой внезапной яростью. — Успокойся. Мы можем поговорить... — Нет! — Аделаида шагнула вперёд, руки сжались в кулаки. — Вы такая же слепая, как та, что была до вас! Вы ничего не видите! Ничего не слышите! Закрываете глаза и верите в сказку! — Аделаида, прекрати, — вмешалась Эстер. Голос тихий, но твердый. — Не надо. Аделаида обернулась к сестре. На лице её мелькнуло выражение, от которого Лэйн стало не по себе, — смесь ненависти и обиды на предательство. — Ты? Ты теперь на её стороне? Ты? Эстер сжала кулаки, но не отступила. — Она не виновата. Она просто... она просто не знает. — Она должна была узнать! Должна была спросить! — Аделаида схватила чернильницу, швырнула её на пол. Чёрная жидкость растеклась по каменным плитам, как кровь. — Но нет! Она предпочла закрыть глаза! Поверить ему! И теперь вы обе… Договорить она не успела. Развернулась и выбежала из комнаты, хлопнув дверью так, что задрожали стёкла в окнах. Эстер осталась стоять, опустив голову. Плечи её вздрагивали. Лэйн подошла, обняла её. — Всё будет хорошо, солнышко. Но девочка покачала головой и обняла Лэйн в ответ — крепко, отчаянно. — Нет, — прошептала она в ее плечо. — Теперь будет хуже. Намного хуже. В тот же вечер Донован доложила обо всём Борису. Лэйн об этом не знала. Остаток дня она провела, пытаясь отыскать Аделаиду, но та заперлась у себя и не отвечала на стук. Когда она наконец вернулась к себе, голова раскалывалась от напряжения. Легла поверх одеяла, не раздеваясь, и закрыла глаза. В коридоре послышались шаги — тяжёлые, размеренные. Они остановились у двери Аделаиды — коротко, властно постучали. — Аделаида. Открой дверь. Голос Бориса был ровным, но в нем слышалась сталь. За дверью не раздалось ни звука. — Аделаида. Я не повторяю дважды. Щёлкнул замок. Дверь отворилась. — Выйди. — Но... — Выйди. Сейчас. Шаги — сперва лёгкие, неуверенные, потом тяжёлые, уверенные. Они удалялись по коридору, спускались по лестнице. Лэйн лежала неподвижно, глядя в потолок. Что-то сжалось у неё в груди — тёмное, тяжёлое предчувствие. Она почти поднялась. Почти пошла следом. Но так и не пошла.

━━━━━━━━━━ ❦ ━━━━━━━━━━

Аделаида шла впереди — спина прямая, шаги размеренные. Она не оглядывалась: знала, что это бесполезно. Борис ступал следом, и шаги его эхом разносились по каменному полу. Вошли в кабинет. Он притворил дверь и повернул ключ в замке; щелчок отозвался коротким эхом. — Подойди к столу. Аделаида подчинилась. Подошла к массивному столу красного дерева, за которым Борис проводил вечера над бумагами и счетами. Он открыл нижний ящик шкафа и достал связку тонких ивовых прутьев, перехваченных кожаным ремешком. Положил их на стол, рядом с девочкой. Аделаида смотрела на прутья, но лицо её оставалось каменным. — Ты знаешь, почему ты здесь. Это не было вопросом. — Да, сэр. — Повтори. — Я нарушила правила. Я вела себя неподобающим образом на уроке. Я проявила неуважение к мисс Браун. — И? Аделаида сглотнула. — И я посмела встать против вашей воли. — Правильно. Борис взял прутья, провёл пальцами по гладким гибким хлыстикам. — Подними платье. До колен. Аделаида медленно взялась за подол. Под платьем были панталоны и плотные шерстяные чулки — в доме держался холод даже при топящихся каминах. — Сними чулки. Руки девочки дрогнули. Но она подчинилась — расстегнула подвязки, стянула чулки. Кожа на икрах была бледной, в мелких мурашках от холода. — Руки на стол. Не двигайся. Аделаида положила ладони на гладкую дубовую столешницу, расставив пальцы, как её когда-то научили. Первый удар пришёлся по левой икре. Свист прута, рассёкшего воздух, потом резкий шлепок. Аделаида дёрнулась, но не издала ни звука — только впилась зубами в нижнюю губу. Второй удар, третий, четвёртый. Борис работал методично, без спешки. Каждый следующий удар ложился чуть выше предыдущего — от щиколотки к подколенной ямке. Кожа краснела, вспухала тонкими полосами. Пятый удар заставил Аделаиду всхлипнуть. — Тихо. Шестой, седьмой, восьмой. Слёзы катились по щекам девочки, но она не издавала ни звука — только дыхание срывалось, рваное, прерывистое. Борис опустил прутья. Обошёл стол, встал перед ней и наклонился, чтобы их лица оказались на одном уровне. — Ты понимаешь, почему это произошло? — Да, сэр. — Повтори. — Я должна быть послушной. Я должна уважать тех, кто заботится обо мне. Я не должна задавать вопросы. — И самое главное? Аделаида закрыла глаза. — Я не должна вставать против вашей воли. Никогда. — Правильно. Борис выпрямился. — Оденься. Иди к себе. Завтра ты извинишься перед мисс Браун. Искренне. — Да, сэр. Дрожащими руками Аделаида натянула чулки, застегнула подвязки, опустила подол. Икры горели огнём. Когда она выходила из кабинета, ноги почти не держали её. Шла медленно, осторожно — каждый шаг отзывался болью. Но спина оставалась прямой. Аделаида добралась до своей комнаты и затворила дверь. Переоделась в ночную сорочку, стянула шерстяные чулки, уже пропитавшиеся кровью. Легла на кровать лицом вниз, оголив икры — красные, вспухшие, исчерченные тонкими рубцами. Она не плакала. Просто лежала и смотрела в стену. И думала об Эстер. О предательстве. О том, как ей хотелось бы, чтобы сестра почувствовала хотя бы часть этой боли.

━━━━━━━━━━ ❦ ━━━━━━━━━━

Наутро Аделаида явилась на урок вовремя. Поприветствовала Лэйн реверансом. Села за парту, открыла учебник. Лицо бледное, губы поджаты, но выражение спокойное. — Доброе утро, мисс Браун. Прошу прощения за вчерашнее поведение. Это было недостойно. Слова прозвучали ровно, без всякого чувства, — заученные наизусть. — Садись, пожалуйста. Аделаида опустилась на стул медленно, осторожно. Движения были слишком уж выверенными, будто каждое причиняло ей неудобство. Но что именно не так, Лэйн понять не могла. Урок тянулся почти беззвучно: Аделаида отвечала на вопросы коротко, но без единой ошибки. Когда занятие подошло к концу, девочка поднялась — не спеша, опираясь на край стола. Собрала книги и вышла. Шаги её были мелкими, аккуратными. Лэйн проводила её взглядом. Что-то было не так. Она не знала про чулки, скрывавшие вспухшие рубцы. Не знала про боль, что простреливала ноги девочки с каждым шагом. Не знала про тот пустой взгляд, каким Аделаида смотрела теперь на сестру, — взгляд того, кто понял: сопротивляться бесполезно, а предательство непростительно.

━━━━━━━━━━ ❦ ━━━━━━━━━━

Вечером Лэйн нашла Эстер в её комнате. Девочка сидела на кровати, обхватив руками колени. Когда Лэйн вошла, она не подняла головы. — Солнышко, что случилось? — Ничего. — Эстер, ты дрожишь. — Просто устала. Гувернантка села рядом, обняла её. Девочка вздрогнула — резко, испуганно. — Что болит? — Ничего, мисс Лэйн. Правда. Голос её дрожал. Лэйн осторожно отстранилась. Платье с длинными рукавами, высокий воротник. Но у самого запястья выглядывал край тёмного пятна. — Покажи мне руку. — Не надо... — Эстер. Пожалуйста. Девочка закатала рукав. Рука была в синяках — тёмных, неровных, с монету величиной. И в следах укусов: чётких, глубоких, в нескольких местах кожа была прокушена до крови. У Лэйн перехватило дыхание. — Кто это сделал? Эстер не ответила. — Эстер, ответь мне. Кто? — Она не хотела, — прошептала девочка, и слёзы покатились по щекам. — Она просто... она злилась. На меня. Потому что я... предала её. — Аделаида сделала это? Эстер кивнула и уткнулась лицом в колени. — Она говорит, что из-за меня её наказали. Что ему она ответить не может, поэтому... поэтому мне. Она пришла в мою комнату. Я думала, она хочет помириться. Но она... она... Голос её сорвался. Лэйн обняла её крепче. — Я не дам ей больше тебя обижать. Обещаю. Но даже произнося это, Лэйн не знала, как сдержит обещание. Что она может противопоставить замкнутой системе этого дома, где дети калечат детей, а взрослые отводят глаза?

━━━━━━━━━━ ❦ ━━━━━━━━━━

Анна приехала в конце недели. Лэйн не знала о её приезде. Когда экипаж остановился у крыльца, она наблюдала из окна классной, как Анна выходит, поправляет шляпку и окидывает дом взглядом хозяйки. В каждом её движении читалась привычка — она бывала здесь слишком часто. Донован встретила гостью приветливо. — Анна. Проходи, пожалуйста. Борис будет рад тебя видеть. — Спасибо, тётя, — Анна поцеловала экономку в щёку. — Но я пришла не к нему. Я хотела бы поговорить с мисс Браун. Если она, конечно, не занята. Донован подняла взгляд к окну, где стояла Лэйн. Кивнула. — Передам. Чай накрыли в малой гостиной — светлой комнате с высокими окнами в сад. Стены были оклеены бледными обоями с растительным узором, на каминной полке выстроились фарфоровые фигурки: пастушки, амуры, ангелочки. Анна сидела в кресле у камина, изящно расправив юбки. На ней было тёмно-зелёное платье с кружевным воротником, волосы уложены в аккуратный шиньон. Выглядела она безупречно — как хозяйка, принимающая гостей в собственном доме. Лэйн опустилась в кресло напротив, чувствуя неловкость. Простое серое платье гувернантки казалось ей слишком скромным для такого чаепития, и скованность не отпускала её. — Как вы, Лэйн? — Анна наливала чай, движения точные, отрепетированные. — Борис рассказывал, что вы прекрасно справляетесь с девочками. Это непросто, я знаю. — Стараюсь. — О, я уверена, — Анна протянула ей чашку. Чай был крепким, темным, с горчинкой. — Эти дети... они требуют особого подхода. Особого терпения. Лэйн сделала глоток. Чай обжёг язык. — Они хорошие девочки. Просто... им пришлось многое пережить. — Многое пережить, — повторила Анна задумчиво, глядя в окно. — Да. Это правда. Она поставила чашку и повернулась к Лэйн. В глазах её мелькнуло что-то острое. — Знаете, Лэйн, если бы я была хозяйкой этого дома, я бы давно отправила их в пансион. Куда-нибудь далеко. В Швейцарию, например. Лэйн нахмурилась. — Почему? — Потому что они... неправильные, — Анна склонила голову, изучая её реакцию. — Вы же видите это. Их отчужденность. Странные взгляды. То, как они говорят одновременно, будто одно существо. — Они близнецы. Это естественно. — Естественно, — Анна усмехнулась. — Лэйн, в этих детях нет ничего естественного. Я знаю их с... — Она на мгновение прикрыла глаза. — ...с момента их появления здесь. И я боюсь их. — Боитесь детей? — Этих — да. В комнате стало очень тихо; слышно было только, как потрескивает в камине полено да тикают часы на полке. Анна смотрела в окно, на сад, где падал снег. — Вы спрашивали об Астрее, — сказала она наконец, не поворачивая головы. — О сестре Бориса. Лэйн напряглась. — Да. Но мне сказали... — Что она умерла от лихорадки. Я знаю. — Анна повернулась, посмотрела на неё. — Хотите узнать, что видела я? Лэйн не ответила, лишь подалась чуть вперёд, и Анна продолжила. — Я была её подругой. Единственной подругой. — Голос Анны стал тише, задумчивее. — Астрея... она была такой светлой, тихой и бесконечно доверчивой. А Борис не отходил от неё ни на шаг. Запрещал ей всякое общение с ровесниками, твердил, что она ещё юна и ничего не смыслит в жизни. Уверял, будто каждому встречному нужны только её деньги. Лэйн слушала, затаив дыхание. — Но однажды летом здесь появился… гость. Не знаю, кто он был, — Борис о нём никогда не говорил. Высокий. Волосы цвета меди, с красным отливом, как пламя. Тёмные глаза. Красивый. — Анна качнула чашкой, и тёмный чай колыхнулся у самого края. — Астрея смотрела на него так, как ни на кого прежде. И он отвечал ей тем же. — Борис узнал? — Борис всегда всё знает, — в уголке губ Анны залегла горькая складка. — Он велел тому гостю уехать. Никогда больше не возвращаться. А Астрею… — Голос её на миг прервался. — …Астрею он запер. Сначала просто не выпускал из дома. Потом — из комнаты. Говорил, что она больна. Что ей нужен покой. — Вы видели её? — Последний раз — осенью. Она стояла в окне западного крыла. Я махала ей, но она не отвечала — просто смотрела вниз. — Анна опустила взгляд в свою чашку, к остывающему чаю. — Тётушка велела мне больше не приходить. Сказала, что Астрея слишком слаба для визитов. И я послушалась. — Голос её дрогнул. — Боже, как я жалею, что послушалась. Воздух между ними словно сгустился, и Лэйн поймала себя на том, что не смеет даже шевельнуться. — А потом, зимой, Донован объявила, что Астрея умерла. Лихорадка. Закрытый гроб. Похороны на следующий день. — Анна подняла взгляд. — Но когда я пришла проститься, гроб был таким... лёгким. Его несли всего двое. В груди у Лэйн что-то сжалось — болезненно, остро. — Что вы хотите этим сказать? — Ничего. — Анна встала. — Просто... странности. Слишком много странностей. — Вы думаете... — Я ничего не думаю, Лэйн. Я лишь рассказываю, что видела. — Анна поправила юбки. — Борис уехал на два года. А вернувшись, привёз двух девочек. Сказал, что они его воспитанницы. Что он их опекун. Странно, не правда ли? Присмотритесь к ним. К их тёмным глазам. К рыжим волосам с красным отливом. Они совсем не похожи на Романовых. Она подошла к двери, остановилась на пороге. — Будьте осторожны, Лэйн. В этом доме слишком много тайн. И слишком много могил. Не влюбляйтесь в человека, которого не знаете. Это может стоить вам жизни. Анна ушла, оставив Лэйн одну в опустевшей гостиной. Чай в чашке давно остыл.

━━━━━━━━━━ ❦ ━━━━━━━━━━

Ночью Лэйн не могла уснуть. Слова Анны не давали ей покоя, складывались в картины: Астрея в окне западного крыла, лёгкий гроб, который несли двое, девочки с алыми волосами и тёмными глазами. Она поднялась, накинула халат поверх ночной сорочки. Дом спал. Где-то далеко, в глубине этажей, едва слышно потрескивал догорающий камин. Стояла посреди своей комнаты и понимала, что происходит. Знала, как это называется. Знала, что нужно лечь обратно в постель, дождаться утра, написать прошение об уходе и уехать. Всё было так очевидно — и так невозможно. Потому что с той самой секунды, как Лэйн впервые переступила порог Анджелфолла, что-то начало с ней происходить. Не с домом, не с Борисом — с ней. Она менялась здесь. Прорастала в эту землю, как он и говорил о тех, кто остаётся на севере. И уйти теперь означало бы оставить здесь часть себя — ту, что уже успела прирасти к медным волосам Эстер, к запаху библиотеки, к его голосу, читающему Байрона. Думала о том, что Анна не договорила. О том, что боится. О том, что идёт к нему всё равно. Выйдя в коридор, Лэйн остановилась. Это был последний миг, когда ещё можно было всё прекратить. Но ноги несли её вперёд — по коридору, вверх по лестнице, в западное крыло. К двери, которая всегда была заперта. Она остановилась перед ней, положила ладонь на резное дерево — тёплое даже сейчас, пропитанное смолой и временем. Рассудок твердил: ты гувернантка, он твой хозяин. Астрею держали взаперти в этом же крыле. Анна говорит, что в доме слишком много могил. Но рука уже поднялась. Лэйн постучала. За дверью не отозвались. Потом — шаги, тяжёлые, медленные. Дверь отворилась. Борис стоял на пороге — в белой рубашке с расстёгнутым воротом, без сюртука, волосы растрёпаны, в руке бокал с виски. — Лэйн. Имя прозвучало удивлённо, настороженно. — Я… — Голос её сорвался. — Я не могла уснуть. — И ты пришла сюда. Это был не вопрос, а спокойная констатация. — Да. Он отступил в сторону, пропуская её внутрь. — Войди. Лэйн переступила порог. Дверь затворилась за ней с тихим щелчком. Комната была просторной, с высокими потолками и тёмными панелями на стенах. В камине горел огонь, бросая по стенам неровные тени. У дальней стены — массивная кровать с балдахином. Кресла у камина. Стол, заваленный бумагами. В воздухе — запах дыма, кожи и того самого одеколона, который она всегда чувствовала рядом с ним. Западное крыло. Та самая часть дома, где когда-то, в соседней комнате, стояла у окна Астрея. — Хочешь выпить? — Борис подошёл к столу, плеснул виски во второй бокал. — Нет. Спасибо. Он выпил сам, поставил бокал и повернулся к ней. — Зачем ты пришла, Лэйн? Вопрос прозвучал прямо. — Я хотела… — она сделала вдох, — ...поговорить. — Посреди ночи? В моей спальне? В голосе его прозвучала усмешка. — Ты понимаешь, как это выглядит? — Понимаю. — И всё равно пришла. — Да. Он подошёл ближе. Встал так близко, что Лэйн ощутила жар его тела, запах виски и кожи. — Ты играешь с огнём. — Знаю. — Если ты останешься... — он коснулся её щеки, — ...я не смогу сдержаться. Не в этот раз. Лэйн посмотрела на него. В отблесках камина его лицо казалось одновременно знакомым и чужим — красивым и опасным. — Я не хочу, чтобы ты сдерживался. Слова вырвались прежде, чем она успела их обдумать. В его глазах вспыхнуло что-то голодное. — Ты уверена? — Нет, — призналась она. — Но я всё равно здесь. Он целовал её иначе, чем прежде. В библиотеке он был осторожным — исследующим, почти нежным. Сейчас от этой осторожности не осталось и следа. Целовал её так, будто наконец позволил себе то, от чего долго удерживался, — жадно, требовательно, раздвигая губами её губы, не спрашивая разрешения. И Лэйн отвечала с тем же напором: руки скользнули под его рубашку, легли на горячую кожу, и мышцы под её пальцами напряглись. Борис подхватил её на руки и понёс к кровати. Кожа его пахла чем-то острым — виски, табаком и ещё чем-то тёплым, живым, человеческим. Лэйн вдохнула этот запах, и он ударил ей в голову крепче вина. Опустил её на край постели, навис сверху. Развязал пояс халата и стянул его с её плеч, обнажая тонкую сорочку. — Ты пришла ко мне, — прошептал он, касаясь губами её шеи. Не торопился. — Сама. В мою комнату. — Да. — Знаешь, что это значит? Она не ответила. — Что ты моя. — Он приподнял её подбородок, заставил смотреть ему в глаза. — Полностью. Без оговорок. Руки его скользнули под сорочку, повели её вверх — по бёдрам, по животу, по рёбрам — и стянули через голову. Лэйн осталась перед ним обнажённой. Инстинктивно попыталась прикрыться, но он перехватил её запястья и мягко прижал их к постели над её головой. — Не прячься от меня. Я хочу видеть тебя. Всю. Он смотрел на неё долго, внимательно, словно запоминая каждую линию. Потом наклонился и поцеловал шею чуть ниже уха — там, где билась жилка. Потом ключицу. Потом грудь. Прихватил зубами нежную кожу у основания шеи и втянул её губами, пока не проступил тёмный след. — Теперь все будут знать, — прошептал он, любуясь меткой. — Что ты была здесь. Лэйн выгнулась навстречу, впиваясь пальцами в простыни. Дыхание сбилось; жар расходился по телу горячими волнами, скапливался где-то внизу живота тугим, требовательным узлом. Борис выпрямился, не сводя с неё глаз, и освободился от одежды. Встал между её разведёнными коленями — и не торопился. Просто смотрел на неё с тем же спокойствием, с каким делал всё важное в своей жизни, и ждал, пока она сама почувствует, насколько открыта и беззащитна перед ним. — Последний шанс, — хрипло выдохнул он. — Скажи «нет», и я отпущу тебя. Но Лэйн обвила ногами его бёдра и притянула ближе. — Не отпускай. Он подался вперёд и вошёл в неё — одним движением, глубоко. Лэйн вскрикнула: короткая острая боль тут же растворилась в чём-то куда большем, тёмном и сладком. Борис замер, давая ей привыкнуть, а потом начал двигаться — сперва медленно, потом сильнее, ритмичнее, и каждое движение отзывалось в ней новой волной. — Тише. — Он накрыл её рот ладонью, губы скользнули к уху. — Донован спит чутко. Если услышит... Но Лэйн не могла сдержаться. Она выгнулась, и стон вырвался сквозь его пальцы — приглушённый, но различимый. Нечто торжествующее мелькнуло в его лице. Он убрал ладонь и заменил её поцелуем — глубоким, заглушающим любые звуки. Ритм нарастал. Руки его были повсюду — в её волосах, на груди, на бёдрах, — и каждое прикосновение отзывалось остро, ново, ни на что не похоже. Внутри неё нарастало — тугое, тяжёлое напряжение, от которого перехватывало дыхание. — Борис... я... — Отпусти. Просто отпусти. И что-то в ней разомкнулось — резко, будто слишком долго держалось на пределе. Лэйн выгнулась всем телом и вскрикнула ему в губы. Мир сузился до одной этой постели — тёплой и тёмной. Борис сделал ещё несколько движений и замер, изливаясь в неё. Голова его упала ей на плечо, и дыхание обожгло кожу. Какое-то время они лежали неподвижно. Лэйн смотрела в тёмный балдахин над головой и слушала, как выравнивается его дыхание. Потом он откатился на бок, притянул её к себе, укрыл одеялом. — Останься, — прошептал он ей в волосы. — До утра. Лэйн закрыла глаза, прижалась к его груди. — Хорошо. Она знала, что поступает неправильно. Что наутро придёт стыд. Что слуги могут увидеть. Но сейчас ей было всё равно. Сейчас она просто позволила себе быть рядом с ним — в его постели, в его объятиях, в западном крыле. И верить — хотя бы до рассвета — что любовь в силах исцелить даже те места, где воцарилась тьма.