Возвращение домой в горы

      Вернувшись в горное убежище, воздух между Мирой и Арманом сгустился, наполнившись новыми, невысказанными смыслами. Полет с девушками стал последней каплей, растворившей остатки простой, братской близости. Теперь каждый взгляд, каждое случайное прикосновение отзывалось в них долгим, горячим эхом.       Они по-прежнему дурачились, но их шалости стали тише, более осознанными. Если раньше Арман мог запросто взвалить ее на плечи, сейчас его руки, обхватывая ее талию, замирали на секунду дольше необходимого, а Мира, вместо того чтобы хохотать, затихала, чувствуя, как по спине пробегают мурашки. Они по-прежнему летали к звездам, но теперь Мира прижималась к его шее не только от восторга, а чтобы скрыть пылающие щеки, а Арман, чувствуя ее дыхание на своей чешуе, летел медленнее, растягивая эти мгновения до бесконечности.       Ильда наблюдала за этим танцем с мудрой, немного грустной улыбкой. Она видела, как сын замирает, глядя на Миру, когда та, увлеченная вышивкой или чтением, не замечала его взгляда. Видела, как Мира ищет его глазами в комнате, и как ее плечи слегка опускаются, когда она его не находит. Они кружили друг вокруг друга, как два спутника, связанные невидимой гравитацией, но боявшиеся столкнуться.       Однажды вечером, после особенно долгого и безмолвного полета, когда они парили так высоко, что звезды казались близкими, а земля — лишь смутным воспоминанием, Арман начал снижение. Он приземлился на их любимой площадке на краю обрыва, где все и началось. Воздух был ледяным и кристальным, пахло звездной пылью и снегом с вершин.       Мира, еще полная ощущением невесомости и безграничного пространства, сползла с его спины. Ее ноги немного подкашивались, не столько от усталости, сколько от переполнявших ее чувств. Она повернулась к нему, чтобы поблагодарить, как делала всегда.       И в этот момент Арман изменился. Вспышка золотого света была быстрее, чем когда-либо. Он не медлил, не сомневался. Он просто стал человеком — прямо перед ней, так близко, что она почувствовала тепло, исходящее от его тела в холодном воздухе. На его лице не было обычной сдержанной улыбки или озорного огонька. Была лишь тихая, непоколебимая решимость и такая нежность, от которой у Миры перехватило дыхание.       Он не сказал ни слова. Просто шагнул вперед, одной рукой коснулся ее щеки, смахнув ветром взметнувшуюся прядь, а другой обнял за талию, притягивая к себе. Его пальцы были теплыми даже сквозь ткань ее одежды. Мира не сопротивлялась. Не могла. Она лишь широко раскрыла глаза цвета морской глубины, в которых отразилось все ночное небо и он — только он.       И тогда он наклонился и поцеловал ее.       Это был не стремительный, испуганный поцелуй. И не братский, дружеский. Это был поцелуй, которого они оба ждали, сами того не осознавая, всю свою жизнь — в разных ее отрезках. Он был мягким, вопрошающим, полным такого безмерного обожания и благодарности, что у Миры потемнело в глазах. В нем была вся тоска лет разлуки, вся радость воссоединения и обещание будущего, которое они, наконец, осмеливались выбрать.       И Мира ответила. Ее руки, сначала беспомощно повисшие в воздухе, поднялись и обвили его шею. Она притянула его ближе, отвечая на его нежность своей собственной — страстной, уверенной, свободной. Она забыла о страхе, о неловкости, о всех условностях. В этом поцелуе были полет и дом, легенда и реальность, мальчик-дракон из ее детства и мужчина, в которого он вырос.       Когда они наконец разъединились, чтобы перевести дух, их лбы остались соприкасаться. Дыхание смешивалось в облачках пара на морозном воздухе. Мира смотрела на него, и в ее глазах стояли слезы, но она улыбалась такой сияющей, безудержной улыбкой, какой Арман не видел никогда.       «Я думала... я боялась, что это только мне кажется, — прошептала она, ее голос дрожал.       «Это не «казалось», — ответил он, и его голос был хриплым от сдерживаемых эмоций. Он провел большим пальцем по ее мокрой от слез щеке. — Это было всегда. С самого начала. Просто... раньше ты была слишком маленькой, чтобы понять. А потом... ты меня забыла.»       «Но я вспомнила, — сказала она, и в этих словах был целый мир. — Я вспомнила все.»       Он снова поцеловал ее, короче, но не менее страстно, словно запечатывая эту истину. А потом просто стоял, обняв ее, глядя, как над ними медленно проплывают звезды, и понимая, что его вселенная, наконец, обрела свой абсолютный, несомненный центр. И этим центром была она. Всегда ею и была.       Где-то в башне, в окне, светился огонек. Ильда, оторвавшись от свитка, увидела внизу две слившиеся тени на фоне звездного неба. Она не улыбнулась. Она просто тихо выдохнула, и в этом выдохе была огромная, тихая радость и легкая грусть от того, что детство — ее детей — окончательно осталось позади. Но впереди было нечто большее. Настоящее. И оно начиналось здесь и сейчас, на краю обрыва, под бесконечным небом, с тихого, правдивого поцелуя, который наконец расставил все по своим местам.