Возвращение домой в горы

      Вечер выдался тихим, и они сидели в главном зале, где огонь в очаге рисовал на стенах танцующие тени. Ильда, разбирая старые свитки, невзначай обронила:       «Вот здесь упоминается древняя песня... та самая, что звала нас. «Время — быстрая река». Странно думать, что человеческие голоса могли рождать такую силу.»       Мира, свернувшаяся калачиком в кресле с книгой, тут же оживилась.       «Правда, что она работает? Что вы... что драконы слышите ее и летите?»       Арман, чинивший у камина старый ремень, поморщился, будто почувствовав неприятный запах.       «Работает, — сказал он без обычной веселости, его голос прозвучал глухо. — Это как... железный крюк в сознании. Ты не понимаешь слов, только зов, тягу вниз, к месту, откуда он идет. И цель — девушка в белом. Это не магия выбора. Это магия принуждения. Древняя и жестокая.»       Ильда кивнула, ее орлиный профиль казался особенно суровым в отсветах пламени.       «Мы слышим только мелодию. Звон на краю разума. И да, он дергает за нити, сплетенные много веков назад. К счастью, здесь, в наших горах, под защитой старых заклятий, этот зов не властен над нами.»       Мира задумалась, глядя на огонь. Потом медленно поднялась, поставила книгу на стол и посмотрела на них обоих.       «Садитесь, — сказала она тихо, но с такой серьезностью, что Арман и Ильда, переглянувшись, послушно устроились рядом на широкой скамье. — Вы никогда не слышали слов?»       Они покачали головами.       Тогда Мира глубоко вдохнула, закрыла на мгновение глаза, а когда открыла, в них был сосредоточенный, почти отстраненный свет. И запела. Ее голос, чистый и сильный, без инструментального сопровождения, заполнил каменный зал, отражаясь эхом от сводов.       «Раньше не было ни неба, ни земли, ни пыли, всё забыли... Время быль, река остыла, и вода остыла... Время — быстрая река, никого не обойдёт... Ждёт невеста жениха, ждёт как часа своего... В белый цвет обнажена, словно в саване стоит, на покой обречена... Свадьбы колокол звенит... Забирай, забирай... Приходи, прилетай... Навсегда отдана дева юная...»       Она пела негромко, но каждая фраза ложилась в тишину, как камень в воду, рождая круги глубокого смысла. В песне была и леденящая покорность судьбе, и жутковатая красота обряда, и отчаянная надежда. Арман и Ильда сидели, завороженные. Они чувствовали знакомую мелодию — тот самый «звон на краю разума», — но теперь он облекался в слова, в историю, в человеческую драму. И от этого древнее колдовство становилось не просто магическим сигналом, а трагической поэзией.       Когда последняя нота растаяла в воздухе, Мира открыла глаза и увидела, что оба смотрят на нее с невыразимой смесью изумления и печали. «Так проводили жертвоприношение, — тихо объяснила она. — Девушку, обреченную на роль «невесты», обряжали в белое, как в саван, выводили на каменный круг у моря. Никто не пел, кроме жреца. Тишина должна была не привлекать дракона, но песня... она была как ключ. Ее пели про себя, в сердцах. Или так говорили. Если бы не страх... если бы не знание, что девушку уносят на верную погибель... это был бы самый красивый и торжественный обряд из всех. Сейчас... сейчас такое почти не проводят. Изредка бывают свадьбы «в драконьем стиле» — с белыми платьями на скалах, в тишине. Но это редчайшая смелость. Память о вас... о драконах, и страх все еще слишком сильны.» Она горько усмехнулась. «А после того, как ты, Арман, ворвался на настоящую свадьбу и унес живую «невесту»... вряд ли кто-то в ближайшую сотню лет решится даже в шутку повторить что-то подобное.»       Арман потупил взгляд, ему было неловко за тот ужас, который он посеял, даже спасая Миру.       Ильда вздохнула, и в ее вздохе была грусть целого народа, оторванного от своих же ритуалов.       «Жаль, — прошептала она. — Жаль, что мы никогда не увидим этого... не как сила, которую нужно побороть, а как... спектакль. Как часть истории.»       Мира посмотрела на них — на могущественных существ, грустящих о том, чтобы просто посмотреть — и ее лицо озарилось решимостью.       «А что, если попробовать? — сказала она. — Мы же можем спуститься с гор. Ты, Арман, и ты, Ильда, в человеческом облике. Я попробую спеть. Если здесь, в горах, песня на вас не действует, то внизу, но без настоящего обряда, без жертвы... может, и сработает только как эхо? А если нет... — ее глаза заблестели. — Тогда я найду способ. Может, в отдаленной деревне, где старики помнят старые песни... Я устрою вам этот праздник. Не как драконам, а как людям. Чтобы вы увидели его красоту без ужаса.»       Арман и Ильда переглянулись. В глазах матери читалось предостережение, но и любопытство. В глазах сына — тревога, но и та самая тяга к чему-то, что он отнял у Миры, даже спасая ее.       «Это опасно, — наконец сказал Арман.       «Но это и справедливо, — возразила Мира. — Вы показали мне свой мир. Позвольте мне показать вам кусочек моего. Пусть даже такой... колючий.»       Молчание повисло в зале, нарушаемое только потрескиванием огня. Но в нем уже не было грусти. Было предвкушение. Возможность не просто услышать звон, а наконец-то разобрать слова старой, старой песни, спетой не для призыва, а для того, чтобы поделиться памятью. И, возможно, начать новую, общую историю.

***

      Воздух в горной долине был колючим от мороза и чистым, как слеза. Мира, стоя между Арманом и Ильмой, сделала глубокий вдох и запела. Ее голос, окрепший в горах, понес над заснеженным лесом пронзительную, знакомую мелодию. Она пела для них — песню, которая веками была крюком, заставляющим их род срываться с небес.       Арман замер, вслушиваясь. Его золотые глаза в человеческом облике сузились, будто он ожидал удара. Ильма стояла неподвижно, как изваяние, ее лицо было маской сосредоточенности. Но... ничего не произошло. Никакого внутреннего рывка, никакого зова, ломающего волю. Только красивая, печальная музыка, заставляющая сердце сжиматься от чужой тоски. Они переглянулись, и на лицах их отразилось странное разочарование, смешанное с облегчением.       «На нас это не действует, — тихо констатировал Арман, когда последняя нота растаяла в морозном воздухе. — Не в этой форме. Мы глухи к своему же проклятию, пока носим человеческие шкуры.»       Мира вздохнула и обрадовалась. В ее глазах вспыхнул огонь азарта. «Тогда план «Б». И он должен быть идеальным. Вы должны увидеть это не как угрозу, а как... искусство.»       Дорога к знакомой деревне казалась короче от нервного ожидания. Для Армана и Ильды это был первый визит в человеческое поселение без маскировки страха или силы. Они шли, стараясь не выделяться, но их осанка, слишком прямая, и слишком внимательные взгляды выдавали в них чужаков. Мира вела их напрямик к небольшому, но опрятному дому на окраине, где жили Астрид и Сигрид.       Когда она постучала, на пороге появилась Астрид с охапкой мокрого белья. Увидев Миру, она замерла, и белье вывалилось у нее из рук в снег.       «Мира?..» — имя сорвалось с ее губ шепотом, полным неверия.       За ее спиной послышался возглас Сигрид, и через мгновение обе подруги уже висели на шее у Миры, смеясь и плача одновременно, задавая вопросы, не дожидаясь ответов.       «Где ты была? Мы думали, тебя съели! Или ты в его логове! Твой отец... он сказал, что лучше забыть...»       «Я жива, — перебила их Мира, ее голос дрожал от нахлынувших чувств. — Я больше чем жива. Но вам нужно все увидеть. Впустите нас.»       Она ввела в дом Армана и Ильду. Девушки отшатнулись, увидев незнакомцев. Особенно их смутил пронзительный, золотой взгляд Армана. Ильма же, напротив, казалась воплощением спокойной силы; ее темные глаза обняли девушек теплым, почти материнским взглядом, и часть напряжения ушла.       «Это Арман и Ильда, — сказала Мира, запирая дверь. Ее тон стал серьезным. — И то, что я вам сейчас скажу, должно остаться между нами. Клянитесь.»       Подруги, все еще в шоке, кивнули, их глаза были прикованы к Мире.       Тогда Мира рассказала. Не укороченную версию, а всю правду. О том, что драконы — не звери, а народ. О своей жизни в горах в детстве. О болезни, забвении. И о том, что огромное чудовище, ворвавшееся в ее свадьбу, было не монстром, а... Арманом. Ее старым другом, ее защитником, который не смог смотреть, как ее ломают.       «Он... он тот самый дракон? — выдохнула Сигрид, бледнея, ее взгляд метнулся к Арману, который стоял, опустив глаза, будто ему было стыдно за тот ужас, который он вселил.       «Да, — просто сказала Мира. — А Ильда — его мать. И моя... моя вторая мать, как выяснилось.»       Рассказ занял больше часа. Девушки слушали, завороженные и потрясенные. Они плакали, узнав о судьбе матери Миры, Арины. Они широко раскрывали глаза, слушая о жизни в горной твердыне. Когда история закончилась, в доме повисла тишина.       «И теперь, — нарушила ее Мира, — я хочу им кое-что показать. Ту самую песню. Тот самый обряд. Но не как жертвоприношение. Как... воспоминание. Как красоту, которую они никогда не видели. Помогите мне.»       Предложение устроить обряд повергло Астрид и Сигрид в новый виток ужаса.       «Петь ту самую? Да ты с ума сошла! — зашептала Астрид, хватая Миру за руку. — Твой Арман, может, и... хороший. Но песня зовет всех! Что, если прилетит другой? »       «На нашей территории она не действует, — мягко, но твердо сказала Ильда. Ее голос, низкий и уверенный, заставил девушек замолчать. — И мы будем рядом. В той же форме, что и сейчас. Чтобы вмешаться, если... если что-то пойдет не так. Но ничего не пойдет не так. Мы просто хотим увидеть. Понять.»       Именно эта фраза — «просто хотим увидеть» — и искренняя, почти детская тоска в глазах могущественной женщины, тронула их. А еще — та естественная, теплая забота, которую Ильда тут же начала проявлять: поправила накидку на плече у дрожащей от волнения Сигрид, налила всем чаю, усадила к огню. В ее движениях не было ничего чужеродного или угрожающего, только спокойная сила и доброта. Они видели, как Арман, этот «чудовище», с нежностью смотрел на Миру, как ловил каждое ее слово. Это разрушало все стены страха, построенные легендами.       «Ладно, — наконец сдалась Астрид, обменявшись долгим взглядом с Сигрид. — Но только мы. И только далеко от деревни. И только как... как театр.»       Они договорились о легенде для остальных: веселый зимний праздник, восстановление старинного обычая «ради забавы». Нашли нескольких смелых парней и девушек, которые согласились поучаствовать в «невинном представлении». Подготовки велись в строжайшей тайне, в заброшенной охотничьей избушке.       И вот настал день. Глубокая зима выбелила мир до состояния совершенной чистоты. Река, скованная льдом, лишь на стрежне дышала черной, ледяной водой из полыньи. На берегу, на расчищенном от снега круге, собралась небольшая группа. Девушки-«невесты» — Астрид, Сигрид и еще две их подруги — облачились в белые льняные платья, простые, но от этого еще более торжественные. Их волосы были заплетены в строгие косы. Арман долго и серьезно уговаривал Миру быть одной из них.       «Это твоя история, Мира, — говорил он, и в его голосе звучала не только просьба, но и что-то вроде извинения. — Ты должна быть в центре. Ты — наша связь с этим ритуалом.»       В конце концов, она согласилась. И когда она вышла в своем наряде, даже привыкшие к ней Арман и Ильда замерли. На ней было платье чуть богаче, отороченное серебристым мехом, а в ее темных с золотом волосах, заплетенных в сложнейшую корону из кос, сверкали вплетенные серебряные нити и крошечные самоцветы, похожие на иней под луной. Она была не просто девушкой. Она была княжной. Духом зимы и древней памяти.       Перед самым началом Астрид и Сигрид подбежали к своим «драконьим» друзьям, которые стояли в стороне, как почетные гости.       «Сейчас! — прошептала Сигрид, ее глаза блестели от волнения. Ильда, не удержавшись, протянула руку и поправила выбившуюся прядь у Астрид, ее жест был бесконечно нежным. — Ты прекрасна, дитя мое.»       «Спасибо, — прошептала та, краснея. — Но... чувствую себя как-то... беззащитно. Чего-то не хватает.»       «А, точно! — вспомнила Сигрид, и в ее глазах блеснул озорной огонек. — Драконья зубочистка! Нам же по традиции что-то дают, да?»       Они посмотрели на Ильду и Армана с лукавой улыбкой. И тут подошла Мира, неся в руках несколько маленьких, кинжалов в простых деревянных ножнах. Она протянула по одному каждой из девушек.       «Вот. Самые что ни на есть драконьи зубочистки. Настоящие.»       Астрид с хохотом выхватила свой, вытащила хрупкое лезвие и демонстративно помахала им перед Ильдой.       «О, да! Теперь-то я определенно чувствую себя в безопасности перед огромной летающей рептилией с крыльями, которая может изжарить меня, как цыпленка, одним дуновением!»       Ильда смотрела на этот жалкий клиночек, и в ее глазах мелькнула смесь азарта и иронии. Она молча взяла запасной кинжал, все еще в ножнах, зажала его между большим и указательным пальцами и с легким, почти неощутимым усилием — хруст — разломила пополам. Дерево и сталь поддались, как сухая солома.       Астрид и Сигрид замерли с открытыми ртами, уставившись на две половинки в ее руке. Ильда на мгновение встревожилась — не слишком ли? Но Астрид фыркнула, а затем рассмеялась так звонко, что эхо прокатилось по лесу.       «Вот оно что! — заливаясь смехом, выдохнула она. — Теперь все ясно! Эти «зубочистки» нам дают не для защиты, а чтобы дракон лопнул от смеха, увидев, с чем мы против него вышли!»       Этот смех, чистый и снимающий напряжение, стал сигналом к началу. Обряд начался. На чистый, хрустящий снег у кромки льда рассыпали горсть алой рябины, припасенной с осени. Ягоды, как капли крови, ярко горели на белом. Девушки, сняв обувь, босыми, уже покрасневшими от холода ногами, ступили на этот колючий ковер. Они шли медленно, с достоинством, оставляя за собой алые отпечатки — символ жертвы, которая больше не будет принесена.       Затем они улеглись в узкие, похожие на погребальные носилки лодки-долбленки. И запели. Сначала тихо, несмело, но с каждой строчкой их голоса крепли, сливаясь в один пронзительный, чистый поток звука. Они пели о реке времени, о невесте, ожидающей своего часа, о саване из белого шелка, о колоколе, который звонит по одной жизни и в честь другой.       «Забирай, забирай... приходи, прилетай... навсегда отдана дева юная...»       Парни, стоявшие по колено в ледяной воде у берега, осторожно толкнули лодки. Те закружились, поплыли по черной как смоль воде полыньи, медленно вращаясь, унося белые фигуры в сердце зимней реки. Луна вышла из-за туч и осветила эту картину: хрупкие лодки на фоне бескрайнего льда и снега, красные следы на берегу, бледные, одухотворенные лица поющих девушек.       Арман стоял, не дыша. Он смотрел не на ритуал, а на Миру. Видел ее закрытые глаза, ее губы, выводящие слова песни, которая когда-то приковала его волю. И в этот миг он понял всю глубину того, что он сделал. Он не просто спас ее от брака. Он вырвал ее из пасти этого древнего, красивого, страшного обычая. И сейчас она возвращала ему эту историю, но уже очищенную от ужаса, наполненную только печальной красотой и силой духа тех, кто когда-то был обречен.       Ильда же смотрела на все это широко открытыми глазами. В них стояли слезы, которые не замерзали на морозе. Она видела не рабов, поющих под страхом смерти, а жриц, исполняющих танец со своей судьбой. Она видела достоинство, которого никогда не замечала, будучи лишь слепой силой, откликающейся на зов. Ее сердце, древнее и мудрое, сжималось от боли за всех тех девушек, чьих имен она не знала, и от благодарности к этой одной, что нашла в себе мужество показать им правду.       Когда последнее эхо песни стихло, и лодки плавно пристали к противоположному берегу, Мира первой выпрыгнула на лед и, обернувшись, крикнула, раскинув руки: «Конец! Представление окончено! Драконы, верните своих невест с того света и ведите их греться, а то они точно превратятся в ледышки!»       Все рассмеялись, напряжение мгновенно спало. Девушки, дрожащие, но сияющие, выбрались на берег. Их тут же обступили, закутывая в шкуры и теплые плащи. Возвращение в деревню было шумным и веселым, хотя Астрид и Сигрид все время поглядывали на Ильду и Армана с новым, острым любопытством.       В доме у Сигрид воцарился уютный хаос. Ильда, словно родившись для этой роли, мгновенно взяла бразды правления в свои руки. Она растопила печь до неистового жара, согрела огромный чайник с имбирем, медом и горными травами, припасенными Мирой, и принялась отпаивать и отогревать замерзших девушек, закутывая их в одеяла с материнской строгостью. Арман, освободившийся от груза тяжелых чувств, с восторгом обсуждал с парнями детали: как они сделали лодки, откуда взяли рябину, как удалось сохранить все в тайне.       Мира, чувствуя приятную усталость и полное удовлетворение, скоро отправилась в боковую горенку спать. Арман, заметив это, через некоторое время тихо вышел, чтобы проверить, тепло ли ей, не слетело ли одеяло — старый, заботливый рефлекс.       Ильда же осталась в главной комнате, ставшей теперь убежищем. Астрид и Сигрид, уже отогревшись, но все еще возбужденные, сидели у ее ног на медвежьей шкуре, пока она ловкими пальцами заплетала им волосы в причудливые, сложные косы, какие носили женщины ее рода. В комнате пахло дымом, медом и мокрой шерстью. Тишина была теплой и доверительной.       Именно в этой тишине Астрид, набравшись смелости, задала вопрос, который жг ее с того самого дня, как она узнала правду. Она говорила тихо, почти шепотом, глядя на свои руки:       «Ильда... а правда, что вы... превращаетесь? В очень-очень больших? И что из вас... вырывается огонь?»       Вопрос прозвучал так по-детски, с таким наивным благоговением перед чудом, что Ильда не могла сдержать мягкую, ласковую улыбку. Она закончила косу и положила руку на плечо девушки.       «Вся правда, милая. Каждое слово.»       Сигрид, сидевшая рядом, инстинктивно прижалась к Ильде, и в ее глазах читался следующий, пугающий вопрос: «А вы... вы не сходите с ума, когда это происходит? Вы остаетесь... собой?» Но она не успела его задать.       Ильда, словно прочитав его по дрожи в ее плече, заговорила первой, продолжая нежно заплетать теперь уже волосы Сигрид.       «И когда мы в том облике, мы — те же. Тот же разум, те же чувства, та же... я. Просто облеченная в иную форму. Сильнее, древнее, но — я. Есть только одно исключение...» — ее пальцы на мгновение замерли, — «...когда звучит та самая песня, спетая с истинной верой в обряд, с намерением призвать. Вот тогда просыпается что-то... древнее. Инстинкт. И его очень трудно игнорировать.»       Сигрид поняла, что ее «опасный» вопрос был угадан, и покраснела, потупив взгляд. Ильда мягко приподняла ее подбородок.       «И знаешь что, дитя? Бояться существа, которое больше тебя в сто раз, покрыто стальной чешуей и может выдохнуть пламя — это не глупость. Это мудрость. Это инстинкт выживания. — Она посмотрела на обеих девушек, и в ее почти черных глазах светилось понимание и тепло. — Но иногда... очень редко... этот инстинкт может уступить место чему-то другому. Доверию. Дружбе. Если дать шанс.»

***

      Лес в тот день был тихим и завороженным, укрытым пушистым снежным одеялом. Солнце, пробиваясь сквозь хвойные лапы, бросало на белизну длинные, синие тени. Астрид и Сигрид шли рядом с Ильдой, их сердца колотились так громко, что, казалось, эхо разносится между деревьями. Арман и Мира отправились в другую сторону, на дальние склоны, оставив им это пространство для первого, настоящего знакомства.       Ильда шла спокойно, ее шаги были бесшумными даже по хрустящему насту. Она чувствовала исходящий от девушек вихрь страха, восхищения и жгучего любопытства.       «Мы уже почти пришли, — сказала она тихо, останавливаясь на опушке широкой, заснеженной поляны. — Но прежде, чем мы продолжим...»       Она обернулась к ним и опустилась на одно колено, чтобы быть с ними на одном уровне. Ее темные, почти черные глаза смотрели прямо и мягко.       «Это все еще я. Та же Ильда, что вчера заваривала вам чай и заплетала косы. Тот же разум, те же мысли, та же забота о вас. Просто... в другой одежде. Очень необычной одежде. Вы помните это?»       Ее голос, низкий и бархатистый, действовал как успокоительное. Девушки, глядя в знакомые, умные глаза, кивнули, чуть расслабившись.       «Хорошо, — улыбнулась Ильда. — Тогда я отойду. И покажусь вам. Не бойтесь. Я не сделаю ни одного резкого движения.»       Она поднялась и, не оборачиваясь, зашла за стену высоких, заснеженных елей. Астрид и Сигрид, держась за руки так крепко, что кости белели, замерли, затаив дыхание.       Сначала они услышали тихий, похожий на шелест тысячелистника шепот, потом — глубокий, бархатный гул, от которого с вершин сосен посыпался снег. И из-за деревьев, медленно, с невозмутимым достоинством, вышла Она.       Девочки обомлели. Все рассказы Миры, все их фантазии не могли подготовить их к этому. Драконица была огромна. Ее размеры казались нереальными на фоне привычного леса. Чешуя, которую они видели лишь фрагментарно на миниатюрных изображениях в книге Миры, переливалась глубокими, сложными цветами: черным обсидианом, темным, сочным малахитом, с прожилками тусклого золота, будто светящимися изнутри. Крылья, сложенные за спиной, выглядели как великолепные, кожистые плащи, расшитые узорами из жил. Длинная, изящная шея была увенчана головой с умными, покатыми чертами и глазами. Глазами, которые были все теми же — почти черными, глубокими, но теперь размером с их сомкнутые кулаки, и в них по-прежнему светилась знакомая, теплая ласка.       Страх ледяной волной накатил на них, древний, инстинктивный. Ноги готовы были подкоситься. Но следом за страхом пришло восхищение. Чистое, немое, ошеломляющее. Они смотрели на живое воплощение легенды, на существо невероятной, грозной и абсолютной красоты.       Ильда, видя их бледные лица и широко раскрытые глаза, не стала приближаться. Она медленно, плавно опустилась на снег, укладывая свое гигантское тело в позу максимального покоя. Затем она сделала то же, что когда-то с Мирой: плотно прижала к бокам свои могучие крылья, втянула шею, стараясь визуально стать меньше, компактнее, менее угрожающей. Конечно, она все еще была колоссом, но этот жест — жест уязвимости и доверия — растопил первую, самую толстую корку льда в их сердцах.       Держась за руки так, будто от этого зависела их жизнь, Астрид и Сигрид сделали первый шаг. Потом второй. Они двигались к ней медленно, как по тончайшему льду, не сводя глаз с ее лица. Ильда не двигалась. Только ее огромные глаза мягко следили за ними, а из ноздрей вырывались ровные клубы пара, таявшие в морозном воздухе.       Расстояние сокращалось. Вот они уже в нескольких метрах. Вот в двух. Дыхание драконихи было теплым, как печь, и пахло дымом и хвоей.       Астрид, самая смелая, дрожащей рукой протянула ладонь. Кончики ее пальцев коснулись чешуи на боковой части могучей передней лапы. Чешуя была не холодной и скользкой, как она ожидала, а твердой, теплой и слегка шершавой, как полированное дерево. От прикосновения по телу Ильды пробежала легкая, довольная дрожь, и она издала тихое, горловое урчание — тот же звук, что слышали вчера у камина, только в сто раз глубже.       Этот звук не испугал, а ободрил. Сигрид, ободренная, тоже прикоснулась. Потом они стали водить ладонями по мощному изгибу, ощущая под рукой скрытую, сдерживаемую силу. Страх постепенно уступал место осторожному восторгу. Они касались гребня над глазом, кожистой перепонки у основания сложенного крыла.       «Она... она позволяет, — прошептала Сигрид, и в ее голосе прозвучал смешок, граничащий со слезами облегчения.       И тогда Ильда решилась на большее. Она очень медленно, давая им время отпрянуть, расправила одно свое гигантское крыло. Оно легло на снег, создав пологий, блестящий скат. Золотистые прожилки на перепонке светились в солнечных лучах. Ильда осторожно, кончиком другого крыла, мягко подтолкнула Астрид к основанию этого «трапа».       Девушка ахнула, поняв намерение. Она оглянулась на Сигрид, та кивнула, глаза ее горели. Держась друг за друга, они забрались на широкое, теплое крыло. Кожа под ними была упругой и живой.       Ильда, убедившись, что они держатся, очень плавно приподняла край крыла. Они съехали вниз, как с гигантской, живой горки, и мягко шлепнулись в пушистый снег у ее бока. Сначала они просто лежали, отдышавшись от неожиданности, а потом их охватил приступ такого безудержного, детского смеха, что эхо покатилось по поляне. Это был смех победы — над страхом, над предрассудками, над самими собой.       «Еще!» — крикнула Астрид, уже забыв об осторожности.       Ильда, явно довольная, повторила трюк, на этот раз прокатив их с другого крыла. Они визжали и смеялись, катаясь по теплой чешуе и падая в мягкий снег.       И тут Астрид, все еще давясь от смеха, вспомнила. Она полезла за пазуху и вытащила тот самый крошечный кинжальчик — «драконью зубочистку». «Сигрид, смотри! — заливаясь смехом, тыкала она пальцем в лезвие. — Наше... наше грозное оружие! Помнишь?»       Сигрид, увидев жалкий клинок на фоне гигантской, блестящей лапы Ильды, тоже покатилась со смеху. Они, держась за животы, показали ножик драконихе, тыча им в воздух в ее направлении.       «Вот! Вот чем мы должны были тебя... отогнать!» — выдохнула Сигрид сквозь слезы.       Ильда наклонила свою огромную голову. Ее вертикальный зрачок сфокусировался на крошечном предмете в человеческих руках. Она смотла на него несколько секунд, и выражение в ее глазах стало невыразимо комичным — смесь величайшего снисхождения и чистейшего, немого веселья. Потом от ее ноздрей вырвалось фырканье — теплая струя пара, от которой девушки взвизгнули от неожиданности.       А затем тело драконихи окутало мягкое золотистое сияние. Формы начали стремительно уменьшаться, чешуя растворилась в свете. И через миг перед хохотавшими девушками, тоже давящейся от смеха, стояла Ильда-человек. Она вытирала слезы смеха, ее плечи тряслись.       «О, мои храбрые, глупые, прекрасные девочки! — сказала она, все еще смеясь. — Если бы все драконы боялись такого оружия, нам бы давно пришлось искать новую работу!»       Она обняла их обеих, прижав к себе, и они, все еще всхлипывая от смеха, обняли ее в ответ. Страх растаял без следа, оставив после себя восторг, невероятную близость и понимание, что самая страшная легенда их народа оказалась нежной, терпеливой и умеющей смеяться. И что они только что прокатились на крыле у дракона. Это была история, которую они будут рассказывать своим внукам. И правда в ней будет звучать невероятнее любой выдумки.

***

      Настало время прощания. Солнце уже клонилось к вершинам гор, отливая снег и лед розовым золотом. На опушке леса, где поляна уже была исхожена следами и следами смеха, стояла небольшая группа.       Астрид и Сигрид, все еще с сияющими от восторга глазами, не отпускали Ильду из объятий.       «Вы обязательно должны вернуться! — умоляла Астрид, ее голос дрожал от эмоций. — Через пару недель у нас Масленица! Мы напечем гору блинов! Ты же никогда не пробовала настоящих, с маслом и медом?»       «И будем чучело сжигать! — подхватила Сигрид, хватая за руку Армана. — Это так весело! Все танцуют, поют, потом костер огромный... Вы должны увидеть!»       Ильда и Арман переглянулись, и в их взглядах читалась одна и та же теплая, согласная улыбка. Человеческие праздники, простая радость от еды и огня — все это было частью мира, который они так мало знали.       «Мы придем, — твердо пообещала Ильда, гладя девушек по головам. — Блины и костер? Как мы можем отказаться?»       Мира, уже сидевшая в привычной ложбине у шеи Армана, который уже начал менять облик, махала им рукой.       «До встречи! Передавайте привет всем! И берегите себя!»       Воздух задрожал от вспышек золотистого света. На поляне вместо людей возникли два величественных дракона. Ильда, в последний раз кивнув девушкам, оттолкнулась от земли, подняв вихрь снежной пыли. Арман последовал за ней, и вскоре они уже парили в прощальных лучах заката, два темных силуэта на фоне розового неба. Астрид и Сигрид, задрав головы, махали им, пока те не превратились в маленькие, почти невидимые точки.       Но вдруг одна из этих точек — та, что была больше и темнее — развернулась и начала стремительно увеличиваться. Ильда пикировала обратно к поляне! Арман, уловив ее маневр, тоже развернулся и последовал за матерью. Мира, ухватившись за гребень, с удивлением, а потом с понимающей ухмылкой, смотрела вниз.       Ильда мягко приземлилась, аккуратно сложив крылья, прямо перед двумя ошеломленными девушками. Арман сел поодаль, наблюдая. Взгляд Ильмы-дракона был полным лукавого задора и нежности.       «Ильда?..» — выдохнула Астрид.       Мира, смеясь, крикнула сверху:       «Не стойте как вкопанные! Садитесь! Она же не просто так вернулась!»       Но девочки лишь уставились на нее в полном шоке и неверии. Сесть? На дракона? Тот самый, что только что был горой из чешуи и костей?       Ильда, видя их паралич, мягко вздохнула. Она ловко подсунула кончик своего мощного хвоста к ногам Астрид, создав пологую, шершавую «лестницу». Затем кончиком крыла она мягко, но неотвратимо подтолкнула девушку к этому импровизированному трапу. Жест был ясен: «Поднимайся». Ильда знала — если заберется одна, вторая, не желая оставаться в одиночестве, последует за подругой.       Астрид, с глазами, полными дикого ужаса, посмотрела на Миру, ища подтверждения. «Просто иди! — закричала та в ответ. — Как по ступенькам! Для нее ты — легче пера! Ты же не боишься упасть? Она тебя не уронит!»       Это решило дело. Астрид, закусив губу, сделала шаг на теплый, шершавый хвост. Потом еще. Хвост был удивительно устойчивым. Сигрид, видя, что подруга не провалилась и не была съедена, решительно шагнула следом. Они забрались по драконьей спине, цепляясь за чешую, и устроились в ложбинке перед могучими крыльями, там, где тело Ильды образовывало естественное, безопасное углубление.       «Держитесь!» — крикнула Мира, и Ильда, оглянувшись, чтобы убедиться, что ее пассажиры уцепились, расправила крылья.       Взлет был плавным, но от осознания, что земля уходит из-под ног, а ты сидишь на спине у легенды, у девушек перехватило дыхание. Они впились пальцами в чешую, их глаза были огромными от страха, но когда они поднялись выше вершин деревьев, и перед ними открылась бескрайняя, уходящая в сумерки долина, страх начал таять, уступая место абсолютному, головокружительному восторгу.       Ильда не стала делать резких движений. Она парила широкими, плавными кругами, позволяя своим юным гостям привыкнуть к высоте, к ветру, к невероятному ощущению полета. Они пролетали над замерзшей рекой, сверкающей в последних лучах солнца, над темными пятнами лесов, над крошечными, как игрушечные, домиками своей деревни. Сигрид закричала от восторга, и ее крик был унесен ветром. Астрид просто смеялась, слезы от холода и счастья замерзали у нее на ресницах.       Через несколько минут Ильда начала плавное снижение. Она снова приземлилась на опушке, совсем мягко. Пассажиры ее, ошеломленные и счастливые, сидели, не в силах пошевелиться.       «А теперь, — подсказала Мира с Армана, — скатитесь с крыла! Как с горки!»       Девушки послушно, все еще дрожа, перебрались на сложенное крыло Ильды. Та слегка приподняла его край — и они, визжа и смеясь, съехали по гладкой, кожистой поверхности прямо в сугроб у драконьих ног.       Они выбрались, краснолицые, запыхавшиеся, абсолютно счастливые.       «Это... это было нереально, — прошептала Астрид, глядя на Ильду, которая уже светилась, готовясь вернуть человеческий облик.       «Спасибо, — добавила Сигрид, и в ее голосе звучали неподдельные слезы благодарности. — Спасибо вам огромное.»       Ильда, уже снова женщина, обняла их крепко, по-матерински.       «Это вам спасибо, за вашу храбрость и ваши сердца. Теперь летите домой, а то совсем стемнеет. И не забудьте про блины!»       На этот раз, когда драконы взмыли в небо, девочки махали им не просто как друзьям, а как самым невероятным, самым дорогим существам на свете, которые подарили им чудо. Они стояли, пока последние отсветы заката не погасли на чешуе улетающих силуэтов, и в сердце каждой жила абсолютная уверенность: они будут ждать Масленицы. И этот праздник теперь навсегда будет пахнуть не только блинами и дымом костра, но и ветром с высоты, теплом драконьей чешуи и счастливым, бесстрашным смехом.