Возвращение домой в горы

      Праздник в деревне был шумным, ярким и пахнущим дымом, медом и свободой. После прошлогодней суровой зимы люди радовались теплу и изобилию с удвоенной силой. Драконья семья, давно ставшая своими, растворилась в веселье. Арман с мужчинами соревновался в метании бревна (сдержанно, чтобы не выиграть слишком очевидно), Мира и Сигрид помогали разносить угощения, Астрид организовывала для подростков «охоту» за спрятанными сладостями. А Ильда, как всегда, была в самом эпицентре детского вихря.       Она не просто играла — она была стихией. Ее смех, громовой и раскатистый, заглушал писк самых громких карапузов. Она кружила малышей в танце, изображала грозного, но смешного медведя, за которым они с визгом убегали, и сочиняла на ходу истории о том, как праздничные флаги на самом деле — это послания от ветра. Дети облепляли ее со всех сторон, и она, казалось, черпала из их безудержной энергии новые силы.       Именно поэтому она первой услышала. Сквозь общий гомон, сквозь музыку и смех, до нее донесся резкий, злой мужской окрик, а следом — испуганный, разрывающий сердце детский плач. Не тот плач, когда упал и ушиб коленку, а тот, что идет от самого страха. Ильда замерла на полуслове, отстранив от себя висящих на ней малышей.       «Подождите здесь, птенцы, — сказала она, и в ее голосе уже не было игривости. — Я сейчас.»       Она двинулась на звук, обходя толпу. За дальним амбаром, в тени, разворачивалась отвратительная сцена. Крупный, раскачивающийся мужчина с одутловатым от хмеля лицом, стоял над маленьким мальчиком лет шести. Малыш, весь в пыли, рыдал, прижимая к груди разбитую глиняную свистульку.       «Куда прешь, чертенок?! Слепой, что ли?! — ревел мужчина, и брызги слюны летели на ребенка. — Испортил рубаху! Новая!»       «Про-прости, дядя Вася... я нечаянно... бежал и не увидел...» — всхлипывал мальчик, пытаясь отползти.       «Нечаянно! Я тебе покажу нечаянно!»       Ильда уже сделала шаг вперед, готовая встать между ними. Но ее опередила тень, выскочившая из-за угла. Лина. Ей было четырнадцать, она была хрупкой, тонкой, как тростник, но сейчас она казалась больше своих лет. Она не стала просить прощения за ребенка. Она встала перед малышом, заслонив его собой, и ее голос, обычно тихий и рассудительный, зазвучал холодно и ясно, как удар стали.       «Дядя Вася! — крикнула она. — Хватит орать на ребенка! Он же маленький, он испугался! Если у тебя с утра голова болит или злость кипит — иди к другим мужикам, сильным, с ними и разбирайся! А не бесчинствуй над тем, кто не может тебе ответить!»       Это было не просто заступничество. Это был вызов. И он сработал. Хмельной гнев мужчины, сфокусированный на беспомощном объекте, теперь нашел новую, «удобную» цель — дерзкую девчонку. Его глаза налились кровью.       «А ты что, умная очень?! Мать твою! Я тебя научу уважать старших!»       Он, не раздумывая, со всего размаха, движимый всей тупой силой пьяной ярости, ударил Лину по лицу. Удар был страшной, взрослой силы. Хрупкая девушка даже не вскрикнула — она просто ахнула, и ее ноги подкосились. Она присела на корточки, прижав ладонь к распухающей щеке, и из ее глаз брызнули слезы — не только от боли, но и от шока и унижения. Мужчина, удовлетворенный, уже занес руку для второго удара.       Но его рука так и не опустилась. Она замерла в воздухе, скованная в таком захвате, будто ее зажали в железные тиски. Пальцы, сжимавшие его запястье, были не толстыми и мозолистыми, а изящными и женскими. Но сила в них была нечеловеческой.       Ильда стояла рядом. Ее лицо было каменной маской. Ни тени обычной теплоты или материнской мягкости. Только холодная, бездонная ярость, которая казалась тем страшнее, чем тише она была. Она не смотрела на мужчину. Она смотрела на Лину.       «Все в порядке, зайчик, — сказала она мальчику, и ее голос, обращенный к нему, был удивительно спокоен. — Никто тебя больше не обидит. Видишь там, у стола, большие пироги с ягодами? Беги туда, скажи тете Мире, что тебе разрешили взять самый большой. Быстро.»       Малыш, узнав знакомый, надежный голос, перестал рыдать. Он кивнул, шмыгнул носом и, бросив последний испуганный взгляд на дядю Васю, пустился бежать к безопасности и пирогам.       Только тогда Ильда медленно перевела взгляд на мужчину. Ее пальцы все так же мертвой хваткой сжимали его руку.       «Лина, солнышко, — спокойно спросила она, не отпуская захвата. — Как ты? Говори.»       Но Лина уже поднялась на ноги. Она вытерла тыльной стороной ладони слезы, оставив на щеке грязную полосу, и сжала губы в тонкую, белую от напряжения линию. Ее глаза, полные боли и унижения, теперь горели чистым, холодным презрением. Она посмотрела на занесенную, но застывшую руку мужчины, которую держала Ильда. Потом посмотрела на его перекошенное от боли и злости лицо. И, не говоря ни слова, собралась, сжала свой хрупкий кулачок и со всей силы, с отчаянной яростью обиженного ребенка, ответила ему ударом в тот же бок, куда он ее толкнул.       Удар был слабым, детским, но он прозвучал как выстрел. Лина отшатнулась, встряхнула больной рукой, посмотрела на Ильду и, вытирая новую слезу, прошептала хрипло:       «Вот. Теперь... хорошо.»       На лице Ильды, на миг, мелькнула тень улыбки — гордой, почти дикой. Ее девочка ответила. Не сбежала, не расплакалась, а дала сдачи. Но тут же ее взгляд упал на щеку Лины. На нежной, бледной коже уже расцветал яркий, зловещий красный след от могучей мужской лапы. И каменная маска на лице Ильды снова стала ледяной.       Она не сказала мужчине ни слова. Она просто продолжила сжимать. Медленно, неотвратимо. Сначала он просто скривился, пытаясь вырваться. Потом крякнул от усилия. Потом раздался тихий, но отчетливый хруст — не громкий, как сломанная ветка, а влажный, глубокий, идущий изнутри. Кости запястья не выдержали. Мужчина вскрикнул — коротко, пронзительно, от дикой, внезапной боли.       Ильда наклонилась к нему, и ее шепот был страшнее любого крика.       «Заткнись. Из всего этого шума я люблю только детские голоса. Ты свой уже испортил.»       Она не отпускала его сломанную руку, и теперь на него обрушилось нечто иное. Не физическая боль, а давление. Та самая аура, о которой говорила Астрид, но сейчас не рассеянная, а сконцентрированная в одну точку, направленная на него, как копье. Это было ощущение чудовищной, древней силы, пригибающей к земле, лишающей воздуха. Мужчину бросило в холодный пот, у него закружилась голова, в ушах зазвенело. Он онемел, замер, боясь пошевелиться, боясь, что это нечто раздавит его, как насекомое, если он издаст звук. Он стерпел жгучую боль в руке, лишь бы не привлекать к себе больше внимания этого... этого...       «Что... что ты такое?» — выдохнул он, и в его голосе был уже чистый, животный страх.       Ильда усмехнулась. Сухо, без тени веселья. Она приблизила свое лицо к его, и в ее глазах, обычно таких выразительных и теплых, что-то изменилось. Зрачки как будто на миг расширились, и в их глубине вспыхнули и погасли крошечные искры, словно отблески далекого, но яростного пламени. Одновременно кожа ее руки, все еще держащей его, стала горячей. Не просто теплой, как у человека, а по-настоящему горячей, как металл у кузнечного горна. Мужчина вскрикнул снова — теперь уже от страха и от легкого ожога.       «Я же сказала — не кричать, — прошипела Ильда, и в ее голосе зазвучал низкий, нечеловеческий обертон. — Я — то чудовище, которое может разорвать тебя на куски голыми руками. Но ты об этом никому не скажешь. — Она отпустила, наконец, его руку, и он рухнул на колени, хватаясь за сломанное запястье. Она выпрямилась, глядя на него сверху вниз. — Да и не поверит тебе никто. Но ты запомнишь. Навсегда. Обижать тех, кто слабее — нельзя. Никогда не знаешь, кто окажется сильнее.»       Мужчина бормотал что-то невнятное, извинения, клятвы, мольбы. Ильде было на него совершенно все равно. Ее гнев, холодный и страшный, уже угасал, сменившись заботой. Она повернулась к Лине.       И тут ее ждало удивление. Лина стояла, наблюдая за всей сценой. В ее глазах не было страха. Не было ужаса перед проявленной силой. Было... внимание. Острое, живое, аналитическое внимание. Она не отступила ни на шаг. Она смотрела на Ильду не как на чудовище, а как на... на интереснейшее явление.       Ильда, все еще не до конца переключившись из состояния разгневанной защитницы, сделала к ней маленький шаг. Лина не отпрянула. Тогда Ильда осторожно подняла руку и аккуратно повернула к себе лицо девушки, чтобы лучше рассмотреть след. «Нужно приложить что-то холодное, — сказала она, и в ее голосе снова зазвучали привычные, материнские нотки, хотя и приглушенные.» «Да брось, — отмахнулась Лина, но голос ее дрогнул. — Само пройдет.»       Но Ильда, все еще находясь под властью той же властной, драконьей натуры, что только что сломала руку мужчине, посмотрела на нее строго.       «Я сказала — нужно. Не спорь.»       Лина неожиданно уставилась на нее с еще большим интересом. Этот переход от нежной тети к грозной силе и обратно, эта смесь заботы и абсолютной уверенности в своем праве эту заботу оказывать — все это было невероятно захватывающе. Ильда, поймав этот взгляд, вдруг сжалась внутри. Она вспомнила, с кем говорит — не с сородичем, не с дочерью, привыкшей к ее силе, а с человеческой девочкой, которую только что напугали. Она хотела уже извиниться, смягчить тон.       Но Лина опередила ее. Она просто взяла Ильду под руку, как делала это всегда, и потянула за собой.       «Ладно, ладно. К колодцу, значит. Там вода холодная.»       Они молча пошли через задворки праздника. У колодца Ильда намочила чистый платок и осторожно приложила его к щеке Лины. Девушка вздрогнула от холода, но не отстранилась. Ильда наблюдала, как краснота под ее пальцами начинает бледнеть.       «Правда, что ты ему... одним только хватом?» — тихо спросила Лина, глядя куда-то в сторону.       «Кость не железная, — так же тихо ответила Ильда. — А я... крепко сложена.»       «А почему у него голова... он держался за нее, когда ты уже отпустила? Будто мигрень началась.»       «Иногда... когда злишься, можно нечаянно «надавить» на другого. Не физически. Энергией. Это неприятно.» Ильда подбирала слова, стараясь не напугать.       «А он потом вскрикнул... но ты же уже не делала ему больно. Он обжегся?»       «Кожа... нагрелась. От злости. И он испугался.» Ильда уже говорила проще, видя, что Лина не пугается, а собирает информацию.       «А ты... — Лина наконец посмотрела на нее прямо, и в ее глазах горел тот самый огонек любознательности, что Ильда так ценила. — Ты можешь еще раз показать? Эти... огненные глазки? Так я их назвала, когда они у тебя загорелись.»       Ильда замерла. Она смотрела в эти умные, доверчивые глаза. И решилась. Она не превращалась. Она просто... позволила внутреннему огню, той самой сущности, что делала ее драконом, на миг отразиться в глубине зрачков. Ее глаза не стали красными, как в страшилках. Они стали как два темных янтаря, в самых глубинах которых зажглись и закрутились крошечные, живые сполохи золотого и багрового пламени. Это длилось всего пару секунд.       Лина не отпрянула. Она замерла, завороженная. Ее собственные глаза расширились, но не от страха, а от немого, абсолютного восхищения. Как будто она увидела не проявление чудовищной силы, а самое прекрасное и редкое явление природы.       Когда глаза Ильды снова стали обычными — теплыми, карими, полными беспокойства, — Лина выдохнула:       «Вау... Это... это невероятно красиво. Страшно красиво. Как... как угли в темноте. Или вулкан далеко-далеко.»       Ильда, к своему глубочайшему удивлению, почувствовала, как по ее щекам разливается легкий румянец. Она, древняя дракониха, привыкшая к страху, поклонению или нейтралитету, смутилась от чистого, детского восхищения.       «Ну, хватит, милая, — засмеялась она, отводя взгляд. — Драконам не идет краснеть. Мы же сами, в некотором роде, порождение огня.»       «Ты обещала показать себя, — напомнила Лина, уже снова улыбаясь, хоть и болезненно из-за щеки. — Настоящую.»       «И покажу, — пожурила ее Ильда, но уже ласково. — Когда исполнится пятнадцать. Не раньше. Договорились же.»       Лина рассмеялась, и этот смех, чистый и звонкий, был лучшим лекарством от всего, что случилось. Они уже спокойно пошли назад, к музыке и смеху. Лина, держась под руку с Ильдой, продолжала тихо забрасывать ее вопросами о силе, об ауре, о том, как это — быть таким сильным. И Ильда, наконец поняв, что ее не боятся, а искренне интересуются, отвечала уже с легким, почти преподавательским запалом. Она говорила о ответственности, которая всегда идет рядом с силой, о том, как важно ее контролировать, и о том, что настоящая сила — не в том, чтобы ломать кости, а в том, чтобы защищать.       И когда они снова вышли на освещенную огнями поляну, где царил праздник, Ильда смотрела на эту девочку — свою умную, храбрую, не боящуюся ни силы, ни правды девочку — и думала, что, возможно, именно ради таких моментов, ради таких людей, и стоило иногда спускаться с гор. Чтобы не только пугать, но и учить. Не только защищать, но и открывать. И чтобы детские голоса в шуме праздника звучали всегда громче любого пьяного крика.