Берег, которого нет

      Утро пришло серое, нерешительное, будто сама природа не знала, чего хочет. Небо над Облачными Глубинами набухло тяжелыми тучами, но дождь не начинался. Ветер то налетал порывами, гнул бамбук к земле, то затихал внезапно, оставляя мир в давящей, ватной тишине. Где-то далеко, за горами, уже вставало солнце — Лань Чжань чувствовал это по тому, как свет пробивался сквозь тучи робкими, бледными лучами. Но здесь, в Гусу, царил полумрак — ни день, ни ночь, ни жизнь, ни смерть. То самое предрассветное время, когда даже птицы молчат, боясь нарушить хрупкое равновесие между тьмой и светом. Он открыл глаза задолго до рассвета. Тело ломило, каждое движение давалось с трудом, как будто он не спал, а всё это время таскал камни. Рука, пораненная осколками фарфора, ныла глухой, тянущей болью. Желудок сжимался пустотой — за эти дни он почти ничего не ел, и теперь организм требовал пищи, но Лань Чжань знал: если проглотит хоть кусок, его вывернет снова. Он сел на кровати. Медленно, осторожно, прислушиваясь к себе. Голова кружилась, но терпимо. Ноги дрожали, но держали. Надо встать. Надо собрать себя. Очистить. Он не пошёл к источникам клана. Там собирались все. Там мог быть Вэй Усянь — с его вечной улыбкой, с его непониманием, с его радостью. Лань Чжань не хотел видеть его. Не сейчас. Не до разговора. Он боялся себя — боялся, что хватит одного взгляда на это лицо, чтобы ледяная корка, которую он с таким трудом нарастил за ночь, снова треснула. Чтобы слёзы потекли снова. Чтобы голос сорвался. Чтобы он упал к его ногам и зарыдал, как ребёнок, прося объяснений, которые всё равно не дадут ему покоя. А ему нужны были силы. Он ушёл к реке.       Тропа к воде была пустынна. Утренний туман стлался над землёй белыми, призрачными лентами, цеплялся за камни, за корни бамбука, за подол белого ханьфу, которое Лань Чжань надел, не глядя на себя в зеркало. Он шёл медленно — не от слабости, а оттого, что каждый шаг отдавался в висках режущей болью. Река встретила его тишиной. Она текла здесь испокон веков — холодная, быстрая, прозрачная до самого дна. Вода была цвета старого нефрита: зеленоватая, глубокая, с легкой рябью на поверхности. Лань Чжань остановился на берегу. Сбросил одежду — медленно, неуклюже. Пальцы плохо слушались, завязки не поддавались. Ханьфу упало к ногам бесформенной кучей, испачканной засохшей кровью и рвотой. Он не посмотрел на него. Шаг в воду. Холод обжёг кожу, сжал мышцы, выбил дыхание. Лань Чжань стиснул зубы и шагнул глубже. Вода дошла до колен, до бёдер, до пояса. Он остановился, позволяя телу привыкнуть, и начал смывать с себя то, что накопилось за эту неделю. Грязь. Кровь. Желчь. Слёзы. Всё это сходило с него медленно, нехотя, оставляя на воде мутные, тёмные разводы. Он тёр кожу — сильно, до красноты, до жжения, — будто хотел избавиться не только от грязи, но и от того, что въелось глубже. То, что осталось под кожей, в крови, в сердце. — Благодарю за эту честь… Вода смывала всё. Кроме памяти. Он закрыл глаза, запрокинул голову, позволяя холодной влаге течь по лицу, по волосам, по губам. Река журчала, унося прочь следы его унижения, его слабости, его мимолетного падения. И вместе с ними частицу его самого. Он вынырнул, отдышался. Вышел на берег. Вода стекала с тела прозрачными, чистыми струями. Кожа горела — от холода, от трения, от жизни, которая всё ещё теплилась внутри. Лань Чжань стоял на камнях: обнажённый, беззащитный, и смотрел на реку. Она текла. Всегда текла. До него. При нём. После него. Будет течь и дальше. Он оделся медленно, тщательно. Чистое, белое, безупречное ханьфу легло на плечи привычной тяжестью. Волосы он убрал в высокий пучок; пальцы наконец перестали дрожать, и движения обрели былую точность. Лента лежала ровно, без единой складочки. Он не смотрел в воду, не искал своё отражение. Он знал, что увидит. Лицо осунулось, скулы заострились, под глазами залегли глубокие, тёмные тени — следы бессонницы, голода, слёз. Губы потрескались, но вода смыла с них привкус боли. Он был похож на человека, который долго болел и только начал выздоравливать. Или на человека, который уже умер и забыл об этом. Он поднялся по тропе обратно, в Гусу Лань. Бамбук шептал — ветер наконец решился, наполнил рощу тихим, печальным шелестом. Небо всё ещё хмурилось, но где-то далеко, за тучами, уже пробивался свет — робкий, неуверенный, но свет. Лань Чжань шёл через дворы, не глядя по сторонам. Ученики расступались перед ним, кланялись, шептались за спиной. Он слышал обрывки фраз: «Ханьгуан-цзюнь», «болел», «говорят, сердце», «так исхудал». Он не оборачивался. Не замедлял шага. Спина его была пряма, как Бичэнь, лицо — бесстрастно, как у статуи в храме предков. Он был тем Лань Ванцзи, которого все знали до Вэй Усяня. Холодным. Безупречным. Недосягаемым. Только тот, кто заглянул бы ему в глаза, увидел бы там пустоту. Не боль. Не гнев. Не отчаяние. А ту самую пустоту, в которой он прожил тринадцать лет. Он вернул её себе. Как старую, привычную одежду. Вэй Усянь вылетел из-за поворота, как вихрь, как ураган, как сама благодатная жизнь, ворвавшаяся в этот мир. — Лань Чжань! Голос его звенел радостью, облегчением, надеждой. Он бежал такой растрёпанный, разрумянившийся, с глазами, сияющими так ярко, что на них было больно смотреть. Одежды его были небрежно наброшены, волосы выбились из хвоста, на губах играла та самая улыбка, от которой когда-то у Лань Чжаня останавливалось сердце. — Ты встал! Ты вышел! Я так волновался, ты не представляешь! А-Юань сказал, что ты ушёл куда-то рано утром, я обыскался, а ты здесь! Как ты себя чувствуешь? Тебе лучше? Он подлетел ближе, протягивая руки — коснуться, обнять, убедиться, что Лань Чжань здоров, что он здесь, что всё будет хорошо. Лань Чжань посмотрел на него. Один взгляд — холодный, пустой, нечитаемый. Вэй Усянь замер. Руки его повисли в воздухе, улыбка сползла с лица. — Лань Чжань? — голос дрогнул. — Что с тобой? Лань Чжань кивнул — коротко, едва заметно. Этого было достаточно. И пошёл дальше, не оглядываясь. Вэй Усянь стоял, глядя ему вслед. Внутри него — там, где только что пела радость, — вдруг зашевелилось что-то холодное, липкое, тревожное. То самое, что не давало ему спать все эти дни. То самое, что он не мог назвать, но чувствовал кожей. — Лань Чжань, — позвал он тихо. — Куда мы? Ответа не было. Лань Чжань шёл к реке. Туда, где они когда-то сидели вместе, глядя на воду. Туда, где Вэй Усянь целовал его — пьяный, счастливый, не верящий своему счастью. Туда, где начиналась их любовь. Там она и закончится. Река текла — всё так же холодная, всё так же прозрачная, всё так же равнодушная к человеческой боли. Лань Чжань остановился на берегу, глядя на воду. Спина его была прямой, как клинок. Руки сложены за спиной. Лицо — белое, бесстрастное, как у нефритового изваяния. Вэй Усянь стоял в двух шагах позади, не решаясь подойти ближе. — Лань Чжань, — позвал он снова. Голос его потерял всю свою звонкость, стал тихим, почти детским. — Ты меня пугаешь. Что случилось? Лань Чжань молчал. Смотрел на воду. На камни у берега. На тот большой, плоский валун, где они когда-то сидели вместе. — Лань Чжань, смотри, какая луна! Садись рядом, чего ты как статуя? Тогда ему казалось — это начало. Тогда ему казалось — у них впереди вся жизнь. Глупый. Вэй Усянь сделал шаг вперёд. Потом ещё один. Остановился почти вплотную. Ветер принёс запах его волос — вино, полынь, лёгкий аромат сандала. — Лань Чжань, — выдохнул он. — Скажи мне. Что бы ни случилось — мы справимся. Мы всегда справлялись. Только скажи. Лань Чжань медленно перевёл на него взгляд. Встретился взглядом с этими глазами — ясными, чистыми, искренними. Глазами человека, который действительно не понимал. Который провёл время в чужой постели, принимал чужие тела, чужие стоны, чужое семя — и теперь стоял здесь и искренне не понимал, почему Лань Чжань молчит. И вдруг Лань Чжань понял: он не может говорить. Слова застревают в горле колючим комом. Потому что всё, что можно сказать, — бессмысленно. Как объяснить слепому, что такое цвет? Бесполезно. Всё бесполезно. Лань Чжань смотрел на него — и видел: — Хочу твой толстый член… засунь мне его… растяни меня до краёв… Эти губы. Те самые, что сейчас шевелились, произносили его имя. Эти губы, раскрытые, влажные, жадные, принимающие чужую плоть. Эти глаза, закатившиеся от наслаждения, когда в него входил старик с седыми волосами в паху. — Я был там, — сказал Лань Чжань. Голос вырвался предательски липким, хриплым, чужим. Он сам не узнал его. Вэй Усянь замер. — Где? — В поместье Цю. Я видел. Тишина стала такой тяжёлой, словно их уже засыпали землёй. Вэй Усянь побелел. Краска схлынула с его лица мгновенно, оставляя после себя серую, пепельную бледность. — Лань Чжань… — голос его дрогнул. — Что ты видел? — Всё. Одно слово. Оно упало между ними, как камень в стоячую, тухлую воду. — Я видел, как ты стоял перед старым главой Цю. Как смотрел на его член — с таким предвкушением, с каким смотрят на изысканный десерт. Как просил: «Засунь мне его, растяни меня до краёв». Вэй Усянь открыл рот — и не смог вымолвить ни слова. — Я видел, как ты принимал в себя его плоть. Как твоё тело содрогалось, когда он входил. Как ты стонал — так же, как стонешь со мной. Те же звуки. Тот же голос. Лань Чжань говорил ровно. Страшно ровно. Будто о чем-то далеком. — Я видел, как ты брал в рот других. Одного за другим. Как глотал — жадно, послушно, облизывая губы после каждого. Как семя текло по твоему подбородку, и ты улыбался. Вэй Усянь покачнулся. Схватился за воздух — опереться было не обо что. — Лань Чжань… я… это не то… это ничего не значит, это просто… — Я знаю, — перебил Лань Чжань. — Для тебя — просто. Он замолчал. Перевёл дыхание. Продолжил: — Я видел, как из тебя вытекало чужое семя — густое, мутное. Как оно капало на камни. Как ты лежал, раскинув руки, и улыбался. Вэй Усянь зажмурился. Смерть и жизнь как-то разом потеряли значение. Будто между ними больше не было разницы — лишь пустота, в которой не осталось ни оправданий, ни права на слово. Только дрогнувший голос имел значение: — Ты унизил меня, — продолжал Лань Чжань. — Перед всеми. Перед стариками и юнцами, перед теми, кто смеялся и смотрел, перед теми, кто говорил о «нефритовой пике Лань Ванцзи» и о том, как хорошо бы увидеть, когда эта статуя треснет. Он посмотрел на Вэй Усяня. — И ты молчал. Ты лежал с чужим членом в заднице и молчал. — А что я должен был сказать?! — выкрикнул Вэй Усянь отчаянно. — Что я должен был сделать? — Ты растоптал мою честь. Моё достоинство. Мою любовь. Растоптал это не потому, что хотел сделать больно. Ты растоптал, потому что для тебя это не имело значения. Потому что твоё тело — просто тело. Потому что удовольствие не имеет лица. Потому что член старика и член Лань Чжаня для тебя — просто члены. Вэй Усянь зажмурился, будто можно было этим удержать всё внутри. Не вышло. Тёплая влага всё равно скатилась по щеке. — Я не прошу прощения, — выдохнул он хрипло. — Я знаю, что не имею права. Он усмехнулся — криво, почти по-старому. Только в этой улыбке не осталось ни света, ни дерзости. — Просто… Не думай, что я когда-нибудь любил тебя меньше. — Просто что? — Лань Чжань шагнул к нему. Впервые за весь разговор — шагнул. — Ты делал это, чтобы почувствовать себя живым? Способ забыть, что ты умер? Просто способ заполнить пустоту, которую не заполнить ничем? Вэй Усянь отшатнулся. В глазах его был ужас — не от гнева Лань Чжаня, а оттого, что тот сказал правду. Ту самую, которую он сам в себе не признавал. — Я не знаю, — прошептал он. — Я не знаю, Лань Чжань. Лань Чжань смотрел на него долго. Так, будто хотел запомнить — и больше не смотреть никогда. — Я не могу дать тебе больше, чем имею, — произнёс он тихо. — Я отдал тебе всё. Без остатка. Тринадцать лет ждал. Тринадцать лет не позволял себе даже мысли о другом. Потому что для меня любовь — это когда один. Когда выбор сделан — и больше не пересматривается. Он сделал вдох: ровный, слишком ровный. — Но ты выбрал иначе. Вэй Усянь смотрел на него сквозь слёзы, не пытаясь оправдаться. — Для тебя любовь — это когда я есть, — продолжил Лань Чжань. — И мир вокруг тоже есть. И это не предательство, а просто… жизнь. Пауза стала тяжёлой. — Для меня — это было всё. Вэй Усянь замер. Руки его дрожали. — Я не могу так, — продолжил Лань Чжань. — Не могу лежать рядом с тобой и знать, что ты был с другими. Не могу касаться тебя и помнить, что эти руки касались их. Не могу смотреть на тебя и не представлять этого. Лань Чжань стоял перед ним — прямой, бледный, как призрак. — Поэтому я ухожу. Вэй Усянь рванулся к нему. Схватил за руку — пальцы впились в запястье, горячие, отчаянные. — Нет! Лань Чжань, нет! Не уходи. Я не смогу без тебя. Ты — единственное, что у меня есть. — А ты подумал, — тихо спросил Лань Чжань, — что у меня тоже был только ты? Голос его не дрогнул. — Ты растоптал не только любовь. Ты растоптал то, что я хранил как единственное. Я хотел тебя. До дрожи в коленях. До бессонницы. До того, что просыпался по ночам и просто смотрел, как ты спишь, потому что не верил, что ты рядом. Я хотел тебя — только тебя, всего тебя, целиком. Лань Чжань посмотрел на его руку. На пальцы, вцепившиеся в него с такой силой, что побелели костяшки. Те самые пальцы, которые совсем недавно сжимали чужие члены, гладили чужую кожу, вытирали чужое семя с собственных губ. Он мягко, но решительно высвободил руку. — Я любил тебя так, будто в мире нет никого другого. А для тебя мир оказался шире. Пауза. — Прости, Вэй Ин. Я не справился. Я не умею делить. Он достал из рукава сложенный лист бумаги. Протянул Вэй Усяню. — Здесь письмо для Лань Юаня. Передай ему, когда я уйду. Вэй Усянь смотрел на бумагу, не в силах взять её. Руки его дрожали. — В цзинши, на столике, лежат письма для остальных. — Лань Чжань говорил спокойно, будто составлял расписание занятий. — Я ухожу из Гусу. Не ищи меня. Последние слова он произнёс, глядя прямо в глаза Вэй Усяню. — Не ищи меня, Вэй Ин. Пожалуйста. — Лань Чжань… — голос Вэй Усяня сорвался и стал почти неслышным. — Пожалуйста. Не уходи. Я всё исправлю. Я стану таким, каким ты хочешь. Я буду только твоим. Клянусь. Лань Чжань смотрел на него долго. Не холодно. Не равнодушно. Слишком внимательно. В этом взгляде была любовь… и приговор. — Не надо, — тихо сказал он. — Не обещай того, чем ты не являешься. Вэй Усянь вздрогнул. — Ты не сможешь стать другим. А я не смогу жить рядом и знать, что ты стараешься быть кем-то ради меня. Он сделал паузу. — Любовь не должна требовать перелома. Он повернулся и пошёл. Медленно. Ровно. Не оглядываясь. Гуцинь за спиной. Бичэнь на поясе. Белые одежды развевались на ветру, словно знамя, утратившее хозяина. Вэй Усянь рванулся следом, споткнулся, едва не упал, вскочил — и замер. Потому что Лань Чжань остановился. Всего на мгновение. — Я любил тебя, — сказал он, не оборачиваясь. Потому что если обернётся — увидит эти глаза. И снова утонет. И останется. И будет мучиться всю жизнь. — Всегда. И буду любить. Пауза. — Но этого оказалось недостаточно. И пошёл дальше. Вэй Усянь упал на колени. Белое пятно становилось всё меньше, всё призрачнее, растворялось в сером полуденном свете. Вот оно миновало ивы. Вот скрылось за поворотом тропы. Вот исчезло совсем. Только лента — мелькнула в последний раз — и пропала. — Лань Чжань! — закричал Вэй Усянь. Голос сорвался, превратился в хриплый, надорванный вой. — Лань Чжань, прости! Прости меня! Никто не ответил. Река текла. Холодная, прозрачная, равнодушная. Ветер стих. Небо оставалось серым. Вэй Усянь сидел на коленях на берегу, сжавшись в комок, и плакал. Плакал так, как не плакал никогда — навзрыд, по-детски, не стесняясь слёз, не вытирая их. Письмо выпало из рук, упало в траву, намокло от росы. Он не замечал. Он смотрел на пустую тропу, по которой только что ушёл Лань Чжань, и не мог поверить, что это навсегда. Что Лань Чжань не вернётся. Что его свобода, его вино, смех и вечный праздник — убили самое дорогое, что у него было. Что он остался один. Совсем один. А река текла. Равнодушно. Вечно. И ничего уже нельзя было изменить.

***

Лань Чжань шёл по тропе, не оглядываясь. С каждым шагом Гусу оставалось позади. С каждым шагом уходила его прежняя жизнь. С каждым шагом сердце разрывалось на части, но он не останавливался. Нельзя останавливаться. Если остановится — вернётся. А вернувшись, умрёт. Медленно, мучительно, год за годом. Он выбрал жизнь. Свою жизнь. Без него. Луч солнца пробился сквозь тучи — тонкий, робкий, неверящий. Он упал на тропу, по которой шёл Лань Чжань, осветил её золотом. Но Лань Чжань не заметил. Он смотрел только вперёд. Туда, где начиналась новая жизнь.

Эпилог

Персиковый сад у теплого источника

Горы здесь дышали иначе. Не так, как в Облачных Глубинах, где тишина была пропитанной правилами и долгом. Здесь тишина была живой; она струилась вместе с рекой, поднималась паром от горячего источника, шелестела в листве молодых персиковых деревьев, которые Лань Чжань посадил прошлой весной. Три года. Три года, как он ушёл из Гусу. Три года, как оставил за спиной всё: имя, долг, любовь, которая разорвала его на части. Три года учился жить заново — просто дышать, без оглядки, без страха, без этой вечной боли под рёбрами. Дом стоял на склоне, обращённый к реке. Небольшой с широкой верандой, где по вечерам Лань Чжань ставил гуцинь и играл для себя одного. Для гор. Для реки. Для персиков, что цвели сейчас нежно-розовым облаком, отражаясь в тёплой воде источника. Всё началось три ночи назад. Он возвращался с ночной охоты — мелкая нечисть, потревожившая покой горных деревень, не стоила даже упоминания. Луна пряталась за тучами, а ветер принёс запах гари и чего-то ещё, тёмного, почти забытого. Лань Чжань почуял кровь раньше, чем увидел тело. Он лежал у подножия скалы, в кустах дикого шиповника. Бессознательный, раненый, в темно-красных, пропитанных кровью и пеплом одеждах. От него пахло смертью — густо, тошнотворно. Пахло тьмой, гарью, ночным ветром и чем-то ещё… чем-то, от чего у Лань Чжаня сжалось сердце. Бичэнь выскользнул из ножен прежде, чем он успел подумать. Лезвие коснулось горла незнакомца. Тот не шелохнулся. Даже не вздрогнул. Только дыхание — слабое, едва заметное — говорило о том, что он ещё жив. Лань Чжань стоял над ним, сжимая меч, и боролся с собой. Не трогай. Уходи. Это не твоё дело. Он убрал Бичэнь. Опустился на колени. Взвалил тяжёлое, безвольное тело на плечи и понёс в свой дом. Три дня и три ночи он выхаживал незнакомца. Менял повязки, поил отварами, вливал в пересохшие губы рисовый отвар. Раны были страшными — глубокие, рваные. Кто-то хотел его убить. Кто-то очень старался. Лань Чжань опустился на колени у постели. Незнакомец дышал тяжело, прерывисто, раны всё ещё сочились кровью. Он закрыл глаза. Пальцы легли на струны гуциня: медленно, почти нерешительно, словно боялись прикоснуться. И заиграл. Ту самую мелодию, которую когда-то написал только для одного человека. Мелодию покоя, забвения и исцеления. Мелодию, которую Вэй Усянь слышал в самые чёрные ночи, когда возмущенная энергия разрывала его изнутри, а Лань Чжань сидел рядом и играл, пока тот не засыпал, держась за его руку. Теперь он играл её чужому. Звук был чистым, холодным, как лунный свет на снегу. Каждая нота падала в тишину дома, словно капля воды в пустой колодец. Ни тепла, ни надежды, только бесконечная, вымороженная грусть. Ветер принёс запах мокрой земли и горьких трав. Лань Чжань играл, и в груди у него медленно, мучительно сжималось то, что осталось от сердца.       На четвёртый день незнакомец вышел. Лань Чжань в тот момент сидел в беседке, перебирая струны гуциня. — Как красиво… — раздалось от дверей. — И как тоскливо вы играете. Лань Чжань обернулся. И на миг забыл, как дышать. На пороге стоял мужчина. Он опирался на дверной косяк — видимо, силы ещё не вернулись к нему полностью. Длинные, ниже пояса, волосы струились по плечам чёрным шёлком, рассыпались по груди, касались талии. Пряди чёлки падали на глаза — глубокие, тёмные, с поволокой, — такие, в которых хотелось утонуть. Губы — с красивым, чётким разрезом, чуть припухшие после сна, тронутые лёгкой, едва заметной улыбкой. Он был красив. Очень красив. Той особенной, диковатой красотой, от которой захватывало дух. Мужчина улыбнулся. Улыбка вышла тёплой, немного виноватой. — Услышал музыку, — ответил он низким, чуть хрипловатым голосом. — Не удержался. Он сделал шаг вперёд, пошатнулся и схватился за косяк. Лань Чжань невольно поднялся, но незнакомец махнул рукой: — Всё в порядке. Просто… засиделся. У вас здесь удивительно. Персики в горах? Как такое возможно? — Тёплый источник, — коротко ответил Лань Чжань. — Ах, источник… — мужчина прикрыл глаза, вдохнул вечерний воздух. — Чувствую его запах. Лань Чжань кивнул. Повисла пауза. Лань Чжань не знал, что говорить. Он давно отвык от чужих голосов в своём доме. — Хотите вина? — спросил он вдруг. И сам удивился. Вино. Зачем он предложил вино человеку, который едва держится на ногах? Мужчина поднял бровь. Улыбка его стала чуть шире, чуть насмешливее. — Вина? — переспросил он. Покачал головой. — Боюсь, я совсем не притрагиваюсь к вину. А вот чай… — он помолчал, глядя на Лань Чжаня с какой-то особенной, тёплой внимательностью. — Зелёный чай у вас найдётся? Лань Чжань замер. Зелёный чай. Тот самый, который когда-то… Нет. Не надо об этом. — Найдётся, — сказал он. — Садитесь. Мужчина опустился на циновку в беседке, осторожно, бережно. Лань Чжань поставил чайник на угли, достал чаши, заварник. Он заварил чай, разлил по чашам, протянул одну гостю. Мужчина принял чашу обеими руками, вдохнул пар и прикрыл глаза от удовольствия. — Ранний Лунцзин… — сказал он тихо. — Удивительно. Он сделал глоток, потом посмотрел на Лань Чжаня с открытым, тёплым интересом. — У вас очень красивые пальцы, — сказал он вдруг. — Такие длинные, изящные. Не сыграете ещё что-нибудь? Лань Чжань на мгновение растерялся. Красивые пальцы. Это прозвучало так… лично. Так тепло. Он почувствовал, как кровь приливает к щекам. Сдержался, не позволил себе опустить взгляд. Только кивнул — коротко, сдержанно. — Если хотите. Он сел за гуцинь. Пальцы легли на струны. И заиграл. Мелодия полилась тихая, задумчивая — та, что родилась здесь, в этих горах, за три года одиночества. Мужчина слушал, закрыв глаза. Когда последние ноты стихли, он открыл глаза и посмотрел на Лань Чжаня. — А еще, — сказал он мягко. — У вас очень красивая улыбка. Лань Чжань удивился: — Улыбка? Откуда вы знаете? Разве вы видели, как я улыбаюсь? Мужчина чуть прищурился — хитро, вопросительно. Потом улыбнулся широко, открыто, и в глазах его вспыхнули тёплые искры. И Лань Чжань улыбнулся в ответ. Сам не заметил, как это произошло. Просто губы дрогнули, и по лицу разлилось непривычное, давно забытое тепло. — А! — мужчина тихо рассмеялся. — Вот и она. Я же говорил! Лань Чжань опустил взгляд, пряча улыбку в чашке с чаем. Щёки слегка горели. — Как зовут моего спасителя? — спросил мужчина. Лань Чжань помедлил. Имя, которое он носил всю жизнь, вдруг показалось чужим. Слишком тяжёлым. Слишком связанным с прошлым. Но врать он не умел. — Лань Чжань, — сказал он. Мужчина кивнул. Посмотрел на него долгим, тёплым взглядом. — Красивое имя, — сказал он. — Подходит вам. — А вы? — спросил Лань Чжань. — Откуда вы? Как вас зовут? Мужчина помолчал. Посмотрел на персиковые деревья, на источник, на речку. Улыбка его стала чуть задумчивой, чуть печальной. — Десять лет, — сказал он тихо. — Десять лет я искал дорогу назад… а теперь, позабыл, откуда пришёл. Он перевёл взгляд на Лань Чжаня. Улыбнулся самой тёплой, открытой улыбкой. — Вы можете звать меня… Он не договорил. Ветер качнул ветви персиков, и лепестки посыпались на них — розово-белым, нежным, невозможным снегом. Закат догорал за горами. Шумела река. Персиковый сад у теплого источника розовел в последних лучах.