Суд над Принцем Бездны.

      Тронный зал Цитадели не сиял сегодня своим обычным холодным величием. Семь пустых престолов, обычно парящих в безмолвном ожидании, были заняты. Все семь. Это само по себе было событием, не случавшимся со времен Катастрофы Каэнри'ах.       Воздух пропитался запахом грозы, невысказанной яростью и горьким разочарованием. Ни свиты, ни гвардии, ни прислуги — только они: бессмертные судьи и единственный подсудимый.       Итер стоял на коленях в центре зала, где сходились лучи семиконечной звезды, выложенной в мраморе пола. Цепи на его запястьях двигались словно живые. Специально выкованные Чжун Ли, они впивались в кожу холодным металлом, подавляя не только элементальную энергию, но и саму пульсацию его чужеродной для этого мира души. На каждом звене были выгравированны символы всех семи элементов, создавая совершенную тюрьму.       Он поднял голову, и золотые глаза встретились с семью парами взглядов. Ни в одном из них не было милости. — Итер, — начал Моракс. Его голос, обычно размеренный и глубокий как сама земля, сейчас звучал как надвигающийся обвал. — Путешественник из миров за пределами звезд. Ты, кого мы принимали как союзника. Кого некоторые называли другом.       Архонт сделал паузу, и тишина стала еще тяжелее. — Сегодня ты предстаешь перед Высшим Судом Семи не как гость, а как обвиняемый. В преступлениях против Тейвата. В пособничестве Бездне. В государственной измене перед каждым народом, которому ты клялся служить и который тебя принял. В обмане, пронизавшем твои каждое слово и каждый поступок.       Фокалорс сидела с неестественной прямотой. Ее яркиек глаза, обычно игриво мерцающие, сейчас были холодны, как поверхность замерзшего озера. В них читалось не просто осуждение — личное оскорбление. Она первой протянула ему руку в Фонтейне, поверила в его историю о пропавшей сестре. — Ты пил чай в моем салоне, — тихо произнесла она, но каждое слово резало, словно бритва. — Смеялся над моими спектаклями. И все это время… все это время ты вел бездну к нашим берегам. Каждое нашествие Морских Чудовищ, каждый подъем Пророческих Вод — твои пальцы были в этой грязи, не так ли?       Барбатос, всегда легкомысленный, не улыбался. Его арфа молчала. Зеленые глаза изучали Итера с непривычной пронзительностью. — В Мондштадте, — сказал он без обычной певучести и мягкости, — ты сражался рядом с Двалином и очищал храмы от скверны. А ночью, должно быть, отдавал приказы тем же самым тварям атаковать наши караваны. Поэзия лжи требует особого таланта, друг. Жаль, ты использовал его так.       Вельзевул молчала. Её грозный взгляд был подобен удару молнии, готовой сжечь его там, где он стоит. Её пальцы белели от силы, с которой она сжимала рукоять «Мусо Иссин», лежавшего поперек колен. В Инадзуме он жил в её доме. Ел за её столом. И всё это время натравливал на ее страну тварей, от которых когда-то погибла ее сестра. Ее руки дрожали от желания обрушить гнев на предателя.       Буер смотрела на него с печалью, слишком глубокой для её детских черт. Печалью мудреца, видевшего, как семя, в которое он верил, проросло ядом. — Я делилась с тобой знаниями Древа Ирминсуль, — прошептала она. — Позволяла тебе касаться памяти мира. И ты использовал это, чтобы скрывать свои следы и узнать, где мы уязвимы.       Хаборим, наблюдала с каменным выражением лица. Но в её глазах горел огонь яростного предательства. Она, знавшая цену жертве и пламени очищения, видела в нём худший вид кощунства — осквернение самой идеи их многовековой борьбы с бездной. — В Натлане, — прорычала она, и от её голоса задрожал воздух, — ты носил пепел наших павших героев как знак уважения. А теперь я вижу — это был не пепел памяти. Это была пыль, которую ты стряхивал с сапог, возвращаясь от своих тёмных дел.       Последней заговорила Царица. Не вставая с трона из звёздной пыли и теней, она произнесла слова, от которых похолодела даже кровь в жилах Итера. — Мы опросили свидетелей от Мондштата до Нод Края. Изучили следы энергии на разломах Бездны в Ли Юэ, Фонтейне, Сумеру. Каждый след ведёт к тебе. Не как к противнику, а как к проводнику. Командиру. — Она наклонилась вперёд. — Твоя сестра, Люмин, чьё имя ты использовал как щит… Мы верили, что ты ищешь её. Что боль утраты делает тебя нашим верным соратником. А ты оказался её тенью. Но не светлой тенью памяти, а Принцем Бездны.       Слово ударило Итера с физической силой. Принц. Оно эхом отозвалось где-то в самых потаённых глубинах его сознания, в том месте, куда он никогда не смел заглядывать. В кошмарах, которые он списывал на травму. — Что? — выдавил он, и собственный голос показался ему чужим. — Что вы говорите… Я… я же ищу её. Всё это время я ищу Люмин! Бездна убила её! Я сражаюсь с ней! Я закрывал Разрывы своими руками, я… — Ты закрывал те, что были невыгодны твоему второму «я», — перебила Вельзевул, и её голос наконец сорвался, наполненный громовой яростью. — Оставляя открытыми те, через которые приходили твои армии! Мы не слепцы, Путешественник! Или, — её губы искривились в безрадостной усмешке, — Принц. — Нет! — Итер попытался встать, но цепи впились глубже, причиняя боль, сравнимую с огнём. — Я не! вы должны предоставить доказательства! Это безумие!       Чжун Ли кивнул с ледяной сдержанностью. — Как пожелаешь.       Он сделал едва заметный жест рукой. Из пространства за колонной, словно из самой тени, вышла Гань Юй. Её лицо было бледным, но решительным. В руках она несла небольшой ларец из тёмного дерева, инкрустированный лунным серебром.       Она остановилась перед Итером, открыла защёлки. На чёрном бархате внутри лежал предмет, от которого у Итера перехватило дыхание. Треснувший кулон в форме остроконечного, стилизованного под древний ужас крыла, что красовалось на плаще Принца Бездны. Того самого, чей силуэт наводил страх на весь Тейват.       Кулон, который Итер… который он носил с того самого дня на руинах Каэнриа'ах. Который он считал последней частичкой Люмин, найденной в пепле катастрофы. Он касался его, когда ему было страшно. Держал в руке, засыпая. Он исчез из его палатки неделю назад, и Итер думал, что потерял последнюю связь с сестрой. — Откуда… — начал он, но голос предательски дрогнул. — Его изъяли на месте последней стычки в Сумеру, — холодно пояснила Буер. — Там, где существо, называющее себя Принцем, пыталось открыть Разлом прямо под Древо Ирминсуль. При попытке задержания этот артефакт был повреждён. И в момент повреждения…       Она замолчала, и Мавуика закончила за неё: — В момент повреждения все присутствующие, включая Верховного Жреца и Яэ Мико, увидели очень интересную вещь. Тень под маской Принца на миг рассеялась. И они увидели лицо. Твоё лицо, Путешественник.       Итер замер. В его памяти что-то дрогнуло. Стена, которую он годами выстраивал кирпичик за кирпичиком, дала трещину и сквозь неё хлынула тьма. И не образы будущего или настоящего, а прошлое. То самое прошлое, которое он запретил себе помнить.       Зал, Архонты, обвинения — всё поплыло, потеряло чёткость. Его поглотила волна памяти, настолько реальной, что он снова почувствовал запах пепла и кристаллической пыли на губах. РАЗЛОМ ПАМЯТИ       Пятьсот лет назад. Он очнулся от сна, который длился, казалось, вечность. Сознание возвращалось обрывками, как сигнал сквозь мощные помехи. Ощущение падения. Крик Люмин. Затем — только безвременье. Первым пришел холод каменного пола под спиной. Затем — оглушительная, давящая тишина, из которой проступали отзвуки чего-то недавно грохотавшего. Звон разбитого стекла, далёкие обвалы, тихий, противный шелест, похожий на шипение песка. Он открыл глаза.       Мир был окрашен в оттенки серого и багрового. Пыль медленно оседала в луче неестественного, лилового света, пробивавшегося сквозь разлом в своде огромного подземного зала. Это был тронный зал, дворец… что-то величественное. Теперь — груда щебня и искажённых металлических конструкций.       Он попытался пошевелиться, и тело ответило тупой болью. Взгляд сфокусировался. И тогда он увидел её. Люмин.       Она стояла в двадцати шагах от него, спиной к источнику того лилового света — огромной, пульсирующей чёрной дыре, разверзшейся в самом центре зала. Разлом. Врата в Бездну. Они дыбили тьмой, которая казалась живой, вязкой, голодной.       Её белое платье, всегда такое чистое, было покрыто серой пылью и тёмными пятнами. Распущенные светлые волосы висели сбившимися прядями, меч в ее руке был обагрен черной жижей. Но её лицо… когда она повернулась и увидела, что он открыл глаза, на её лице расцвела такая сияющая, такая безудержная радость, что на мгновение Итер забыл про разрушение вокруг.       «Итер!» — её голос сорвался, хриплый от пыли, но наполненный таким облегчением, что у него сжалось сердце. — «Ты проснулся! Я думала… я боялась…»       Она сделала шаг к нему, протягивая руку. И в этот миг из разлома вырвалось нечто. Сам разлом, протянувший плотный протуберанец, поток чистой, концентрированной тьмы, холодной как межзвёздная пустота. Мгновение. Люмин, шагнувшая к нему не успела среагировать, а из его горла вместо крика вырвался только хрип.       Копье черной энергии проткнуло её с невероятной скоростью и пригвоздило к полу. «НЕТ! ЛЮМИН!»       Его крик наконец вырвался, разрывая тишину. Но было поздно.       Она упала, истекая той же черной жижей, что пропитала ее меч Чёрные прожилки мгновенно побежали по её телу от точки удара и от раны стала расползаться скверна. Люмин вздрогнула, её глаза, такие же золотые как его, широко распахнулись. Она повернула голову к нему. — Найди… — попыталась она сказать, но голос был уже не её. — Найди…       Затем свет в её глазах дрогнул, заполнился мерцающей, бездонной чернотой. На мгновение Итеру показалось, что в них отразились не звёзды их родного мира, а сама пустота между мирами. Потом свет — её свет — погас.       Её тело начало рассыпаться на миллионы искр золотистого света, которые тут же засасывало, поглощало ненасытное чрево Бездны. Она исчезала, превращаясь в энергию, в память, в ничто.       Но в последний момент, когда связь близнецов — та самая нить, что связывала их через миры и сны, — разорвалась с мучительным, душераздирающим щелчком, что-то перешло по этому разрыву волной. Не светлая память о сестре, а то, что убило её. Оно ворвалась в него.       Боль была не физической, а экзистенциальной. Он чувствовал, как его душа — цельная, единая — трескается под напором. Как что-то внутри рвётся, расщепляется, не в силах вместить одновременно собственную сущность и эту инопланетную тьму. Это было похоже на то, как если бы его самого разорвали надвое по живой, чувствующей плоти. И когда катастрофа наконец утихла, когда разлом сжался, оставив после себя лишь дрожащее на месте Люмин пятно искажённой реальности, Итер остался один.       Он стоял на коленях среди руин. Слёзы текли по его щекам, но он их не чувствовал. В его золотых глазах горел чистый, яростный огонь. Он помнил сестру, помнил её смерть и её последний взгляд. Он клялся найти её и вырвать из лап этой тьмы. Это была его светлая часть. Вся его боль, его любовь, его решимость — они замкнулись в этой одной мысли, застыли в моменте потери, как насекомое в янтаре.       Но в тени его разбитого сердца, в самой глубокой трещине его души, уже шевелилось что-то другое. Образовавшееся из той самой тьмы, что убила Люмин, и из самой тёмной, самой неконтролируемой части его горя — гнева и ненависти.       Оно было слабым, почти беспамятным. Оно не помнило Люмин как сестру. Оно помнило её как искру, поглощённую несправедливым миром. И оно видело мир — Тейват, Архонтов, Небесные Принципы — как врага, достойного лишь уничтожения.       Эта тёмная половина ещё не имела чёткой формы. Но она уже имела титул, родившийся из последнего шёпота умирающей Люмин, искажённого тьмой. Титул, которого светлый Итер не слышал и не узнал бы. Принц.       Светлый Итер путешествовал. Он пришёл в Мондштадт с пустыми руками и полным сердцем боли. Он сражался с Бездной везде, где встречал её. Каждая победа над тварью, каждое запечатанное ответвление Разлома приносило ему крошечное, горькое удовлетворение. Месть за Люмин, шаг за шагом. Но была и цена.       После каждой схватки он чувствовал не просто усталость. И видел странные, искажённые видения. Он шёл по бесконечным коридорам из чёрного кристалла. Перед ним склонялись существа из тьмы. Он отдавал приказы тихим, уверенным голосом, который был его — и в то же время нет. Он видел карты Тейвата, на которых метки обозначали не угрозы, а цели.       Он просыпался в холодном поту, списывая это на стресс, на травму, на проклятие Бездны, которое, должно быть, слегка коснулось его в тот роковой день.       Он не знал, что его тёмная половина, Принц, росла. Питалась. Каждая капля его отчаяния, каждый контакт с энергией Бездны, каждая мысль «почему они ей не помогли?» — всё это было пищей для тени в его душе.       Через десятилетия после катастрофы, исследуя руины глубин Каэнри'ах в поисках любых зацепок о природе Бездны, Итер (а вернее, уже Принц, воспользовавшийся моментом слабости) нашёл артефакт. Его назвали «Сердце Двух Лун» — кристалл чёрного аметиста, внутри которого пульсировали два мерцающих ядра: одно золотое, одно серебряное. Древняя реликвия, созданная для разделения сущностей, для создания эха души.       Принц, используя растущее мастерство Итера в обращении с артефактами, активировал его. И узнал его истинную функцию: на короткое время он мог материализовать тёмную личность как отдельное физическое существо. Раздваивать душу не только метафорически, но и буквально. Так начался конец.       Он верил, что странные провалы в памяти, когда он «терял» день или два, — это последствия усталости. Что растущая в нём сила, особенно в моменты ярости, — это «наследие» Люмин, её дух, защищающий его и ведущий к спасению. Кулон-крыло, который он нашёл в руинах рядом с пятном, где исчезла Люмин, стал его талисманом. Он думал, что это её крыло, оберег.       Ирония была горькой и совершенной. Чем больше Итер сражался за народы Тейвата, тем больше он видел их слабостей, коррупции, страданий, причиняемых самими Архонтами и их системами. Каждая его победа над несправедливостью — над тиранией, над коррумпированными аристократами, над слепым соблюдением устаревших законов — подпитывала в нём (и, следовательно, в Принце) убеждённость, что этот мир гнил в основе. Каждая слеза, которую он утирал, каждая надежда, которую он вселял, была в его тёмном отражении лишь доказательством необходимости чистки огнём.       Он был своим же злейшим врагом, и своим же самым эффективным агентом.       Иллюзия была хрупкой, но искусно поддерживаемой «Сердцем Двух Лун». До того дня в Сумеру. ПРИГОВОР       Вернувшись из водоворота воспоминаний, Итер смотрел на треснувший кулон в ларце не как на улику, а как на надгробие.       Правда была хуже любого обвинения. Он не был невинной жертвой клеветы. Он был сосудом. Он был оружием, которое наводилось на мир его же собственной, раздвоенной волей. Его светлая половина не знала, но это не оправдывало. Незнание было стеной, которую он сам же и выстроил из страха заглянуть в бездну внутри себя. — Я… не знал, — повторил он, но теперь это звучало не как защита, а как признание самого страшного. Признание собственной слепоты. — Я верил, что это она… что её дух… Я не помнил.       Он закрыл глаза, и перед ним встал образ Люмин в последний миг. Не с любовью, а с тем искажённым, чёрным взглядом. Он понял сейчас: то, что вошло в него, было не просто силой. Он не нёс в себе её дух. Он нёс в себе эхо её уничтожения. — Незнание, — произнесла Царица, и её голос был окончательным, как приговор вселенной, — особенно такое удобное, такое избирательное, не снимает вины. Ты не стал жертвой Бездны, Итер. Ты стал её идеальным инструментом. Потому что ты верил в свою чистоту, а вера слепца — самый опасный вид оружия.       Внутри него поднялась буря. Боль светлой половины была всепоглощающей. Стыд, ужас, осознание того, сколько доверия он предал, сколько жизней косвенно погубил. Он хотел кричать, рвать цепи, уничтожить себя. — Итер, также известный как Принц Бездны, — зазвучал голос Моракса, заполняя зал. — Выслушав свидетельства, изучив доказательства и признав неоспоримую связь между твоей сущностью и деяниями сил Разлома, Высший Суд Семи Архонтов выносит приговор.       Он сделал паузу, и взгляд каждого из семи по очереди встречался с взглядом Итера. Ни в одном не было колебаний. — Виновен, но за помощь Итера Двалину и моему народу, я дарую тебе шепот ветра в твоей темнице, — грустно произнес Венти. — Виновен, но за решение многих проблем моей земли и помощь Итера в борьбе с останками архонта, я дарую тебе мягкость земли в твоей темнтице, — произнес Чжун Ли. — Виновен, но за помощь Итера дарую тебе боль молний, чтобы ты никогда не забывал свой грех и свою суть, — грозно сказала Райдэн и в ее гневе Итер со стыдом расслышал боль. О ее сестре или о нем, старом друге? — Виновен, но за спасение меня из темницы, за разоблачение заговора мудрецов, я дарую Итэру вопросы, размышления о которых, позволят сохранить разум, — прошептала Нахида со слезами на глазах. — Виновен, но за спасение от Первозданного моря я дарую Итэру весы правосудия, чтобы он познал в вечности справедливость суда, — Фурина беззвучно плакала по другу. По человек, что разглядел ее игру и спас от собственного суда. — Виновен, — сказала Мавуика в гневе, — но я умею помнить доброту и выжигаю твое древнее имя, Тумайни, священным огнем в твоей душе. Помни, скольких ты обманул, сколькие доверились тебе и ковали твое имя в надеждах и сколькие погибли от твоих рук. — Виновен, — холодно завершила Царица, — за возвращение Морозной луны, уничтожение пятого грешника и борьбу с дикой охотой, я дарую тебе свет луны, Итер. — Твоё существование в его текущем, раздвоенном состоянии представляет собой неприемлемую, экзистенциальную угрозу для Тейвата и всех его обитателей. Ты — брешь в самой реальности, через которую в наш мир проникает тлен. Ты не можешь быть исправлен. Не можешь быть излечен. Две твоих половины срослись в смертельном симбиозе.       Итер чувствовал, как земля уходит из-под ног, хотя он всё ещё стоял на коленях. — Поэтому, — продолжил Моракс, и слова падали, как высеченные на скрижалях судьбы, — приговором является вечное заточение. Не в тюрьме из камня, а в темнице вне времени и пространства. В кармане реальности, созданном совместными силами всех Семи. Там где будет лишь свет луны, земля, ветер, боль, вопросы и справедливость. Наши дары той светлой части, что когда-то была человеком.       Итер не произнёс ни слова, признавая приговор и чувствуя его тяжесть на своих плечах.       Цепи на запястьях Итера вспыхнули ярким светом. Это был конец. Конец его путешествия. Конец надежды. Но, глядя в глаза ликам богов, в последний миг перед тем, как магия печати поглотила его, в золотых глазах Итера мелькнула не только отчаяние, но и искра той самой, холодной тьмы.       Приговор приведен в исполнение. Но в тишине вечной темницы, разве можно услышать разницу между одним сердцебиением и двумя?